Октябрь 19 2010

Вечные спутники. Часть 3. Античная литература



Античная литература


Античная литература

Есть произведения, поразившие шумом и блеском умы современников, и бесследно сгинувших в безмолвии времен. А есть такие, которым уготована жизнь долгая, чтобы не сказать вечная. Их читают и перечитывают, обсуждают и комментируют, инсценируют и экранизируют. А помимо этого они живут своими персонажами, шутками, сюжетами. Живут в других произведениях, анекдотах и пересказах. И даже попса и реклама, ни на что, кроме сиюминутно привлечь к себе внимание не претендующая — это не более чем переиначивание и приспособление к уровню ниже пояса давно известного и прославленного. О жизни таких произведений и рассказывает данная рубрика.


Публий Сир. «Сентенции»

Сборники «умных мыслей» — афоризмов — всегда были показательно популярны, а наше время их популярность стала просто катастрофической. Разумеется, свою лепту в это вносит Интернет, позволяющий их тиражировать без особого труда и науки и потреблять без особого ущерба для вечно дефицитвующего на времени среднего читателя. Не в меньшей степени афористический бум это кривая падения общей образованности. В самом деле, читать Платона или Канта — это не всякому уму под силу, да и для образованного человека занятие не из легких. То ли дело, хватанул пару умных фраз, и уже самовозвысился в собственных глазах плюс щегольнул образованностью в кампании.

При таком положении дел имя Публия Сира должно бы стоять сегодня в ряду самых великих мыслителей, но на самом деле имя этого безвестного героя литературного фронта прочно изгладилось (после того как ни разу там не побывало) из сознания малообразованного современного интеллигента. Хотя именно его авторство приписывается большинству латинских выражений модных и поныне:

Necesse est multos timeat quem multi timent — Многих должен пугаться тот, кого многие боятся.

Etiam sanato vulnere cicatrix manet — Даже если и зажила рана, рубец остается

Iudex damnatur ubi nocens absolvitur — это обвинение судье, если виновный освобождается.

Кому пришла в голову идея собирать отдельный высказывания: (sentenciae — дословно: «предложения (грамматические)», другое значение этого слова «суждения» — более позднего происхождения») остается неразрешимой загадкой. По крайней мере, не Публию Сиру. Сир был рабом, судя по фамилии, сирийского происхождения, а по имени — принадлежал знатному римскому роду Публиев. В свое время — а это было время Цезаря и Цицерона — он прославился как знаменитый актер (мим), популярность которого зашкаливала все мыслимые пределы, навроде К. Собчак или Т. Канделаки и скорее всего превосходила и славу Цезаря или Помпея. Единственно, тогда не принято было писать биографии артистов, так что кроме самого факты славы о П. Сире известно немного. Из этого немного дошло, что в 46 г до н э он победил в театральных состязаниях всех своих соперников и получил первую премию из рук самого Цезаря.

Особую популярность Публию снискали мимы — коротенькие сцены — в которых, хотя и имевших сценарий, очень ценилось искусство импровизации. На практике это выглядело так: во время похорон императора Веспасиана, знаменитого своей скупостью (это ведь ему, правда, скорее всего дошедшее из мимов, принадлежит «деньги не пахнут») другой знаменитый мим изобразил императора, якобы встающего с похоронных носилок. «Чьи это похороны?» — «Твои». — «И сколько они стоят?» — «Миллион сестерциев». — «О! О! О! Лучше отдайте эти деньги мне, а мое тело бросьте хоть в Тибр».

Вот выражения из таких мимов и вызывали гром рукоплесканий, передавались из уст в уста, ходили по рукам, переписывались, образовывая ядро первоначальных сборников. О широком хождении в народе сборников Публия Сира сообщает знаменитый писатель II века Авл Геллий, но уже в I в н э на многие сентенции Сира восхищают Сенеку. Сборники пережили падение Римской империи, мрачные застенки средневековья, и уже на заре Нового времени (1500) Э. Роттердамский издал свои знаменитые Adagia, сборник латинских премудростей, где солидное место отводилось и Публию Сиру.

Эти Adagia, копируясь, дополняясь и изменяясь дожили до наших дней, и составляют основу всех сборников латинских цитат. Однако в связи с запросами публики выглядят такие сборники весьма разношерстно.

Кроме обрывков из мимов П. Сира (возможно, многие такие сентенции были народными латинскими поговорками, хотя таковых незначительное число), в сборники включаются другие авторы, как предшественники Сира, так и позднейшие. Одним из ярых поставщиков латинских цитат стал вопреки своей воли, в частности, так восхищавшийся П. Сиром Сенека:

Non vitae sed scholae discimus — Учимся не для школы, а для жизни (как видите, у Сенеки наоборот, но зная текст, там — сплошная ирония)

Homo sum, humani nihil a me alienum puto — Я человек и ничто человеческое мне не чуждо (перефразировано от Менандра и Теренция: там один из персонажей спрашивает старика: «что у тебя своих дел нет? вечно суешь нос, куда тебя не просят», на что отвечает ставшей крылатой фразой — это показывает, каким извилистым путем до нас добираются «умные мысли»).

Но что хуже всего в эти сборники попала масса так называемых неолатинских выражений, к которым не только Публий Сир, но и другие античные авторы имеют мало касательства:

Scientia potentia est — знание сила (обычно добавляют: «сила есть — ума не надо») или позорное «О мертвых либо ничего, либо хорошо».

Такое воссоединение разных авторов не столько обогащает первоисточник, сколько делает из сборников своеобразную свалку нестыкованных между собой разнокалиберных мыслей. Между тем сентенции Публия Сира отличают именно простота, ясность и та особенная подкупающая римская прямота:

Absentem laedit, cum ebrio qui litigat — «кто спорит с пьяным, тот воюет с отсутствующим»

Contra hostem aut fortem oportet esse aut supplicem — «против врага нужно быть либо сильным, либо терпеть»

In iudicando criminosa est celeritas — «в осуждении поспешность преступна».

Именно она-то и позволяет быть путеводной звездой при выделении из общей массы латинских изречений тех, которые принадлежат именно Публию Сиру. А поскольку за тысячелетия слой последующих напластований оказался довольно плотным, причем сам Сир, возможно, вообще никаких сборников не составлял, работа эта представляется нелегкой. Взялись за нее филологи по серьезному лишь в XIX веке, и наиболее преуспели в этом направлении немецкие специалисты: Вёльфлин, Шпенгель, Мейер. Специальные исследования Публию Сиру посвятил Вальтер Отто.

Работу он проделал огромадную, кроме книг организовал несколько конференций по этому автору. Его рвение тем более удивительно, что он сам относился к мимам очень неодобрительно: «Не сила и тонкость утонченных голов, а духовная инерция и расквасившийся дух плебеев задали тон латинской культуры последующим поколениям». Хоть и хорошо сказано, но позволим с этим не согласиться. Римские пословицы пережили тысячелетия и переживут еще не одно в будущем.


К началу страницы


«Роман об Александре Великом»

Роман об Александре Великом — это собственно говоря не роман в современном смысле слова, а коллекция легенд и анекдотов о жизни и подвигах прославленного полководца с весьма сомнительной художественной ценностью, однако настолько популярная, что ставит под сомнение способность человечества сохранять в памяти только великое и достойное. Роман был популярен в основном в средние века, но и новое время ему отдало и продолжает отдавать незаслуженную дань.

Уже при жизни имя Александра обрастало легендами, чему в немалой степени содействовал он сам, таская за собой в обозе целую кучу историков и философов. Самым известным был Каллисфен, над которым уже изрядно потешались современники. Например, он описывал, как в Киликии (совр. Турция) расступилось море, чтобы пропустить войска Александра. Другой историк, Онесекрит рассказывает, как на смертном одре царю явилась Талестрис, мифическая царица амазонок. Лисимах, один из полководцев Александра, а потом диадохов (царей, разорвавших на куски его державу), лично присутствовавший при смертном ложе, слушая этот отрывок изумился: «А где же я был в это время?»

Тем не менее из многочисленной рати непосредственных очевидцев александрова похода ни одно описание анналы истории не сохранили. Позднее его жизнь была описана Аппианом, Плутархом, Дионисием Галикарнасским. Эти описания и послужили основой наших сведений об Александре. Все же и труды фантазеров также не пропали даром. Где-то в III в уже нашей эры возник «Роман об Александре», как раз приписываемый Каллисфену. Но поскольку Каллисфен умер раньше своего повелителя, а роман пестрит событиями из посмертной истории царя, историки называют неизвестного автора Псевдо-Каллисфеном.

Роман был написан на греческом языке, и с него уже делались многочисленные переводы на армянский, сирийский, еврейский (Hebrew) и др. языки позднеантичной ойкумены. Поскольку в то время такое понятие, как аутентичность текста еще не было изобретено переводили кто во что горазд, не останавливаясь перед сокращениями и расширениями, а также вставкой живописных подробностей, ускользнувших от свидетелей событий. Особенно старались восточные «переводчики». Роман расцветился волшебными историями и чудесами, к полководцам и противникам Александра добавились сирены. кентавры, грифоны и прочие фантастические существа.

Именно с восточных версий был сделан и древнерусский перевод, сохранявший популярность и в XIX веке, правда, все больше в мещанской и купеческой среде, где долгими зимними вечерами, собравшись у лучины пацаны и взрослые с захватывающим вниманием слушали о подвигах греческого царя. «Роман об Александре», правда в форме сказки, входил в круг излюбленного чтения (вернее слушания) наших сибирских авторов Потанина и Гребенщикова.

Восточные версии романа нашли многочисленное переложение на Востоке. Известна даже монгольский вариант романа, в котором македонский царь пьет кровь и изо лба у него растет рог. Один из эпизодов романа вошел в Коран, другие эпизоды были пересказаны в «Шах-намэ» и до сих пор в составе поэмы читаются в иранских, афганских кишлаках под дурманящий аромат анаши. «Роман об Александре» был переработан одним из величайших восточных классиков Низами («Искандернамэ») и в свою очередь стал источником многочисленных влияний и подражаний в восточных странах.

На латинский язык роман был переведен Юлиусом Валерием под названием «История Александра Великого» в IV веке и с этого момента пошло увлечение и наслаждение романа в западных странах, где он был переведен на все европейские языки, переиначившись на рыцарский лад, и став одним из знаменитейших куртуазных романов, где рыцарские подвиги Александра перемежались с галантными приключениями царя в объятиях восточных красавиц Роксан и Зюлееек.

Разумеется, церковь не могла одобрять аморальные аспекты романа и как могла противостояла им, в том числе и на литературной ниве. Так, где-то в сер. XII века немецкий монах Лампрехт переработал роман в благочестивом виде, где Александр несет заблудшим восточным овцам свет христовой истины. Были и замечены в этих сочинениях и некоторые позывы к истине. В английской книге «Войны Александра» царь изображается как богатырь, сотнями валящий противников, но гордыня не спасает его от краха, ибо он игнорирует божью благодать. Другой монах, уже французский Александр де Берней, правда, отдавая должное подвигами Александра по типу Геракла или аргонавтов, перемешал эпизоды романа с историческими сведениями из Плутарха, Аппиана и устранил по возможности все чудеса и волшебства.

В XVI веке Амио переводит на французский язык «Жизнеописания» Плутарха, в том числе и А. Македонского. С этого времени именно Плутарх становится главным авторитетом по жизни Александра, отодвигая популярность «Романа об Александре» в народные малообразованные низы (правда, еще в 1600 в школьном английском учебнике латинского языка приводятся эпизоды из «Романа»). «Роман об Александре» становится объектом изучения литературоведов и историков, покидая читательский уровень.

XX век с его кино и экранизациями не мог пройти мимо фигуры Александра. Невозможно упомянуть все их. Экранизации Р. Россена (1956), Т. Ангелопулоса, О. Стоуна с массой голливудских звезд (2004) — самые известные. Характерно, что если ранние экранизации базировались на Плутархе и Аппиане, вернее на исторических биографиях, основанных на этих античных авторах, но новые экранизации уже не брезгуют и «Романом об Александре», ибо строгая классика не дает нужного размаха фантазии, подкрепленной возможностями компьютерной графики.

А уж поп-культура та буквально ухватилась за «Роман». В песенке группы «Айрон Майден» «Когда-то во времени» отец Александра поет под завывания тяжелого рока: «Сынок, требуй для себя другого царства, ибо то, которое я тебе оставляю, явно маловато для тебя».


К началу страницы


М. Аврелий. «Размышления»

Марк Аврелий — римский император конца II в н э, вполне успешный и процветающий, однако под внешним благополучием которого копошилась глубокая неудовлетворенность собой и своей жизнью. Это не раскаяние, не сознание того, что он живет не так, как нужно — как раз своей императорской работой он как бы и доволен — а какая-то непонятная тоска: «все не так, ребята». Выяснилось это из оставшихся после него записок «Ta eis heauton» (дословный перевод: «самому себе»), названных позднее «Размышлениями».

Писались они Марком, похоже, везде и всегда. В частности, из сообщений современников известно, что он вносил какие-то записи во время военной кампании. Само «произведение» представляет из себя ряд бессвязных записей, от отдельных афоризмов до целых фрагментов, без системы и какой-либо прослеживаемой последовательности, и даже без начала и конца, что лишний раз доказывает, что эти записи действительно делались для самого себя, «заносить так, что было в сердце так, как это было, не затемняясь никаким присутствием льстецов и не гонясь за эффектом».

Любопытно, что будучи римлянином и, следовательно, имея в качестве родного языка латинский, свои записки М. Аврелий писал на греческом. Эта та фишка и породила известную проблему при переводе и оценке написанного им. Ибо до нашего времени дошли два варианта «Размышлений» — на древнегреческом и латинском. На древнегреческом — это довольно сумбурные, хотя и на хорошем литературном языке, заметки, в то время как на латинском этот сумбур несколько приглажен: по крайней мере, все предложения начинаются и заканчиваются.

Любопытно, что один из новейших переводчиков Марка Аврелия Грегори Пек попытался передать как раз эту разорванность и непосредственность оригинала, уйдя от приглаженности и литературности многочисленных переводов, посетовав, правда, что проклятые святые отцы никак не хотят допускать к подлинникам (старейшие рукописи «Размышлений» хранятся в библиотеке Ватикана и до сих пор не опубликованы в оригинальном виде).

Другими словами, перед исследователями возник соблазн рассматривать греческие записи как черновик, латинский же текст как подлинный, подготовленный, по крайней мере, при участии автора для издания. (В др. Риме издание книг в виде рукописей-свитков было организовано как продуманный технологический процесс и поставлено на вполне коммерческую основу).

По крайней мере, хотя и предназначавшиеся вроде бы для самого себя, «Размышления» получили широкую известность уже в античные времена. При этом вызвали массу удивления: оказывается, можно писать о себе самом, о своих мыслях — то что до Марка Аврелия, похоже никому и в голову не приходило. Эпиктет — его предшественник на философской ниве (заметим, по социальному статусу раб) также выступил с идеей самоанализа: каждый человек должен заглянуть к себе в сердце и понять, что же он такое есть, но, похоже, ни в каком уголке сознания Эпиктету и в голову не приходило так детально и подробно воплощать эту идею на себе самом.

Поэтому не удивительно, что подражатели у Марка Аврелия нашлись не скоро, хотя комментарии и цитирование «Размышлений» полились сразу же после смерти автора. Подробный анализ событий, упоминаемых в этой книге, дает историк Дион Кассий, благодаря чему упоминаемые Марком Аврелием события как бы висящие в безвоздушном пространстве — настолько они лишены обстоятельств времени и места — обрели свою определенность и понятность для посторонних читателей.

Дион Кассий и другие историки, комментируя «Размышления» оценивали, естественно, прежде всего императора, а не человека, обращая главное внимание на политический аспект деятельности Марка Аврелия. По этому пути пошли и многочисленные подражатели литературствующего императора. В противовес тому, сознательно стремившемуся «забыть» в своих записках о занимаемом посте, его последователи именно начинали со своего социального статуса.

Поэтому и Септимус Север, и Юлиан Супостат (иногда называемый Ю. Оступником) при всей ценности своих писем и мемуаров главное внимание уделяют самовосхвалению либо самооправданию себя именно как правителей. Новый подход к жанру записок о себе самом выдал на гора Августин: он публично отбичевал себя, покаясь перед потомством за мерзость своих грехов (скажем прямо, по житейским меркам весьма смехотворных и никак не тянущих на уж слишком завышенную, хотя и со знаком глубокого минуса, авторскую самооценку).

Этим путем: самовосхваления, оправдания, покаяния, выставления себя напоказ (как это сделал Руссо в своей «Исповеди») пошло развитие жанра. В этом смысле «Размышления» М. Аврелия, несмотря на громадный резонанс в веках, так и остаются единственным и никем неподраженным произведением мировой литературы, в котором автор именно пытается понять себя без надрыва и упоения. Кстати, святые отцы с таким пылом утаивающие от мировой общественности подлинника «Размышлений» никак не решатся опубликовать «Размышления Пия II» — римского понтифика XV века, написавшего о том, каково оно быть папой.

Не сумел на поставленную М. Аврелием планку подпрыгнуть ни Вольтер, который так восхвалял М. Аврелия и который превратил свою собственную «Исповедь» в нескончаемый поток самооправдания, ни Фридрих II, «философ на троне», который свои «Размышления» попытался сделать буквально калькой с «Размышлений» августейшего предшественника, ни даже Л. Толстой, который как раз и обратил внимание на то, что Марк Аврелий очистил себя от императора, нобиля, образованного человека, и предстает именно как человек. Более того, именно непрестанная работа Л. Толстого над самопознанием в «Исповеди», письмах, художественных произведениях («Отец Сергий», например), где он доверяет самоанализ посреднику, показывают как трудно отрешиться от той своей роли, какую навязывает человеку социум и прийти к себе самому. Так что данное Марком Аврелием векам задание пока еще остается в силе.


К началу страницы


Лукреций Кар. «О природе вещей»

Это поэма в 6 частей древнеримского поэта, жившего аккурат в I в до н. э. Объяснить содержание поэмы очень сложно, ибо в современном мире на эту тему — «Научная картина мира» — еще несколько лет назад писали популярные книги для юношества и взрослых недоучек. Можно сказать, поэма подобного рода в мировой литературе является единственной, вошедшей в золотой фонд классики.

Хотя, как пишет советский исследователь Гаспаров, в свое время «О природе вещей» принадлежало литературному течению, последователей которого было несть числа: к течению так называемой «ученой поэзии» (название дано позднейшими исследователями) и ведущему свое начало от безумного Эмпедокла, который бросился в кратер Этны, чтобы узнать хотя бы в последний миг перед смертью, что же там такое делается.

О том, что поэма, где сплошь излагаются темы, сегодня бы называемые научными и обсуждавшиеся лишь в узком и нудном кругу специалистов, была очень популярна свидетельствуют как следы ее образов у Вергилия, Горация, в меньшей степени Овидия и позднейших поэтов, так и внимание к ней древнеримских исследователей и комментаторов. Имя Лукреция постоянно копошится в сочинениях А. Педиана, исследователя Цицерона, его поэму издал М. В. Проб, прославленный издатель, младший современник поэта, его постоянно склоняет, как и его учителя Эпикура, с некоторым, правда негативным оттенком, Сенека в своих увещеваниях к Луцилию.

Оттенок оттенком, а цитирует его неумелый воспитатель Нерона постоянно:

«Ибо о сущности высшей небес и богов собираюсь

Я рассуждать для тебя и вещей объясняю начала,

Все из которых творит, умножает, питает природа

И на которые все после гибели вновь разлагает » —

этими словами из «Природы вещей», собственно говоря вполне подходящими чтобы быть аннотацией ко всему этому произведению, объясняет он своему воспитаннику смысл и назначение философии.

Но постепенно страсть к науками и «природе вещей» у римлян ослабевала, так что ко времени падения их империи имя Лукреция затянулось толстым слоем паутины, под которой потомки и вообще не разглядели этого имени. Лукреция «открыли» заново лишь в XV веке, когда итальянские гуманисты, как коршуны на падаль, бросались на всякую древнюю рукопись — чем древнее, тем лучше. Это лишний раз показывает, как изменчивы пути славы. На вопрос «будут ли меня читать через 100 лет?» Лукреций мог смело отвечать «будут», «а через 1000?», мы бы за него ответили «никоим образом», а «через 2000?» — и опять «будут».

Правда, здесь слава древнеримского поэта разветвилась по 2-м путям. Его имя заняло прочное место в истории науки и философии, и из любого современного учебника можно узнать, что «Лукреций был философом-материалистом, пропагандистом атомистического учения Эпикура». Его же поэма рассматривается именно как пропаганда взглядов этого философа. С чем, возможно, он сам бы и согласился, ибо он так и писал, что цель его опуса разъяснить Меммию — богатому покровителю поэта — темную философию грека. Таким образом репутация Лукреция какая-то устоявшаяся, железобетонная, но обрывающая всякие нити живого интереса к нему.

Второй путь, скорее тропку, Лукрецию удалось проложить именно как поэту. Его читали, им восхищались люди, которым до лампады было философ он материалист или нет. Их восхищали именно его смелые метафоры и величественные картины вселенной. В его словах они находили отзвук переполнявших их чувств:

«Прежде всего, друг мой Галилей, — пишет Гассенди в своем письме, — я хотел бы, чтобы Вы вполне уверились в той душевной радости, которую я испытал, познакомившись с Вашими воззрениями на систему Коперника. Преграды вселенной разрушены. Освобожденный разум блуждает по необъятному пространству»

Этот маленький отрывок буквально нашпигован цитатами из Лукреция: «разрушить затвор от ворот природы», «снести ограду мира», «пройти своей мыслью и духом по безграничным пространствам, как победитель». Это было на заре современной науки, когда творцов современного знания воодушевляли не мысли о грантах, а пафос овладения миром. Лукреций и далее оставался излюбленным лакомством профессоров и преподавателей.

Пожалуй, не найти ни одного имени, чьи портреты развешаны по стенам физических и химических кабинетов, который в свободные, а часто и не свободные от профессорских обязанностей часы не наслаждался бы Лукрецием, как наслаждаются нынешние ученые рассуждениями о почасовых ставках и докторских надбавках. Что говорить, если Эйнштейн, узнав о переводе Лукреция на немецкий язык, буквально навязался издательству с предисловием к этому переводу.

Восторженных примеров, конечно, можно умножать еще долго, но их количество как-то никак не перешло в качество подражаний. Поэма Лукреция так и осталась единственной в своем роде. Язык науки и философии, натерминированный и скучный дал пинка под зад поэтической восторженности, когда дело идет об ученых предметах. Конечно, попытки прорвать этот заговор отчуждения предпринимались не раз. Тут тебе и чудаковатый дед изобретателя обезьяньей природы человека Э. Дарвин в стихотворной форме изложивший курс современной ему ботаники («Храм природы», 1803), тут и наш Ломоносов с поздравительной открыткой императрице Елизавете набросавший могучую борьбу природных стихий и получивший за это нехилую премию, тут и Шефстбери с прозаическим по форме, но поэтическим по сути «Письмом исступленного» (1715), само название которого вопит о непростительном отмежевании поэтики от науки…

А уже чуть раньше нашего времени к ним в компанию попытался затесаться Т. де Шарден со своей космической поэмой «Феномен о человеке» (1955). И подвергаемый жесточайшей снисходительной обструкцией со стороны псевдоученого мира: «Это не наука, это не философия», как будто наука — это узость мысли и отсутствие общей картиной мира — благодатная почва для «противоестественных», как их называл Шефтсбери, интересов ко всяким монстрам и чудесам. Не знаю, как кого, а меня коробит от общества математиков и физиков, которые ругаются сугубо неномартивной математической лексикой, когда говорят о своей науке, и подвержены увлечениям всякой ахинеей, вроде живой воды или фоменковской хронологией, когда за эту сферу выходят.

Естественно, призыв де Шардена, воспринятый им от Лукреция Кара, остается для них снисходительным детством: «Истина в том, что, проживая в переходную эпоху, мы ещё не полностью осознали наличие новых высвободившихся сил и не полностью ими управляем. Приверженные к старым навыкам, мы по-прежнему видим в науке лишь новый способ более легко получить те же самые старые вещи — землю и хлеб (гранты, почасовая ставка, экономическая эффективность). Мы запрягаем Пегаса в плуг. И Пегас хиреет, если только, закусив удила, не понесётся вместе с плугом. Наступит момент — он необходимо должен наступить, — когда человек, понуждаемый очевидным несоответствием упряжи, признает, что наука для него не побочное занятие, а существенный выход, открытый для избытка сил, постоянно высвобождаемых машиной »


К началу страницы


Аристофан. «Лисистрата»

В комедии древнегреческого драматурга рассказывается, как женщины, желая прекратить войну, под водительством афинянки Лисистраты решили «не давать» мужикам, пока те не утихомирятся.

«Лисистрата» была поставлена в 411 г до н э и была до краев насыщена актуальностям длившейся тогда уже более 20 лет Пелопонесской войны. Важно подчеркнуть, что комедия Аристофана не была комедией в современном смысле слова. «Лисистрата» относится к жанру т. н. «старой греческой комедии».

Эта комедия возникла из объединения традиционных народных развлечений, таких, как мимы, импровизированные фарсы и деревенские песни, со старинным культом плодородия в честь Диониса. В старой комедии господствуют непристойность, злободневность, чрезвычайно грубые личные и политические выпады. Комедиографы пользовались ничем не ограниченной свободой слова, и даже выдающиеся деятели не были ограждены от поношений. Вследствие этого, человеку не знакомому с реалиями древних Афин, очень трудно следить за действием и понимать его.

По крайней мере, «Лисистрата» до сих пор снабжает историков первоклассным материалом по событиям той эпохи. И даже в те времена Платон посылал пьесы Аристофана Дионисию (не богу, а сиракузскому тирану, заметим такому же греку), чтобы тот изучал по ним афинскую специфику. Однако конец V в до н э был как раз периодом, когда древняя комедия с ее местечковыми особенностями переходила в т. н. «новую аттическую комедию» с универсалистскими потугами в образах и развитии сюжета. «Лисистрата», оказавшаяся комедией очень злободневной и актуальной, получила распространение по всей Греции, причем в разных городах, естественно, текст менялся в зависимости от местных особенностей.

Этот местечковый характер аристофановых пьес еще более сглаживался при переписке: конец «старой аттической комедии» как раз ознаменовался тем, что пьеса из сугубо театрального явления стала превращаться в чтиво. Известный римский оратор Квинтиллиан использовал отрывки аристофановских пьес для обучения риторике, и именно эти отрывки и сохранились для нас как фрагменты Аристофана на гр языке. Основной же язык, с которого Аристофан проник в современную литературу и театр — латинский, куда его перетащил, «очистив» от чересчур местного колорита большой его поклонник А. Дивус (издано в Венеции в 1528): поменьше бы нам таких «поклонников» — улучшил называется.

Таким образом Аристофан обрел мировую славу, о которой и не мечтал. Кто только не пристраивал его в свои ряды. Луначарский в 1917 г, едва большевики проклюнулись у власти, объявил, что античный автор должен занять первое место в шеренге пролетарских поэтов, а в это же время консервативно настроенные немецкие интеллектуалы превозносили грека как противника непродуманных социальных реформ.

Среди всех пьес классика «Лисистрата» остается безусловным лидером. Извечная острота проблемы и вполне понятный способ, который был избран в борьбе за мир, при всех регалиях места и времени делают ее пьесой для всех времен и народов. «Лисистрату» намеревался ставить в своем Веймарском театре Гете, да убоялся ее смелости. А вот Брехт не убоялся, но не успел. Остался лишь драматический, но очень колоритный в брехтовском ключе фрагмент «Аристофан, или Постановка комедии «Лисистрата» в городе Афины», позднее превращенный в полномасштабную пьесу русским драматургом М. Рощиным (1978).

Не стихает популярность «Лисистраты» и в наши дни. В 1989 г В. Рубинчик снял фильм с Кореневой в главной роли, где актриса была больше озабочена показом своих прелестей, чем проповедью мира. Все же ряд режиссерских находок признаны удачными…. Высоко мерцают свечи в медных подсвечниках, дымится жаровня. А член Чрезвычайной коллегии Афин советник Пробул , прибывший в Акрополь для переговоров, нежится в ванне с теплым молоком. Красивые девушки в изящных полупрозрачных одеждах бережно передают друг другу ковш молока, а Пробул продолжает спор с Лисистратой, доказывая, что без войны никак нельзя; видишь ли, высокая политика, недоступная бабьему уму, этого требует.

В 2002 году в Калининградском театре драмы пьесу ставила А Трифонова и с тех пор «Лисистрата» стала хитом местного театра, как «Снежная королева» нашего алтайского ТЮЗа. «Лисистрата» калининградцев была участником Всемирной театральной Олимпиады в Москве и была высоко оценена зрителями и прессой. Сама же режиссера с тех пор ставит пьесу то в Н. Новгороде, то еще где. Заметим, что подобно Кореневой каждый раз озадачивает исполнительница роли Лисистраты, и всегда со знаком минус. И проблема здесь, наверное, не в актрисах, а в концепции современного театра, больше упирающего на «раскрытие образов», «выражение философских идей», чем на собственно говоря представление.

В экзаменационных тестах в Нижегородском педуниверситете задавался вопрос: «Как определить жанр «Лисистраты» по театральной постановке местного театра?». Варианты ответов:

  1. Публицистика
  2. Капустник
  3. Балаган
  4. Современное прочтение классики
  5. Бла-бла-шоу
  6. Сценический прикол?

Даже не хочется знать, что там по этому поводу думали профессора, но правильными ответами по духу пьесы были бы «балаган, сценический прикол». И не нужно ссылаться, что древнегреческий театра нам современниками недоступен. Как раз молодежный театр с КВН-скими традициями очень даже без натуг делает «Лисистрату» живой, а не музейной пьесой. Так во время постановки пьесы в нижегородском театре «Комедия» актеры светили себе фонариками в трусы. Это вполне в духе Аристофана, когда актеры ходили по орхестре с огромными кожаными фаллосами, причем по мере развития действия пьесы эти фаллосы увеличивались в размерах.

Вообще, пьеса Аристофана хороша тем, что подобное давно ставшее отвлеченным понятием как «борьба за мир» (например, в СССР боролись за мир тем, что раз в год перечисляли в Фонд мира в добровольно-принудительном порядке однодневный заработок) она наполняет живым содержанием. «Мир» это женские задницы (недаром в опере «Лисистрата» (М. Адамо, 2005) противники мира задумали лишить женщин именно этой части тела), наетые животы (как в упомянутом спектакле нижегородцев) и т. п. Разумеется, все это можно опошлить и довести до абсурда, как в экранизации Л. Мича (1976), где герои выспренними голосами произносят аристофанскими стихи, будучи при этом совершенно голыми. Впрочем, правильнее назвать это сознательной атакой на главную идею пьесу: очень уж она многим не нравится.

Ведь недаром, описанная Аристофаном ситуация повторяется не только на сцене, но и в жизни. «Жена премьер-министра Кении отказалась в течение семи дней исполнять супружеские обязанности в знак протеста против политической ситуации в стране. Что ж там за ситуация? А такая же, как у нас (речь идет об Украине): президент и премьер-министр враждуют. Вы не смейтесь и не думайте, что жена премьер-министра Кении какая-то странная. Она не странная, а очень даже нормальная, она просто поддержала всеобщую женскую забастовку».

В фильме Салтыкова «Бабий бунт» русские послевоенные женщины также прибегают к этой мере, правда, чтобы урезонить слишком долго празднующих победу мужчин. Нагибин, сценарист, когда его упрекали в литплагиате, отбрыкивался, что он пережил подобное в натуре.

А в 2003 г перед началом американской агрессии в Ираке, актрисы Блюм и Бовер (Kathryn Blume and Sharron Bower) организовали массовое чтение аристофановской пьесы. Ну и что? Остановили они этим агрессию? Нет, но задуматься все же многих заставили, если не сразу, то потом, когда оттуда полезли трупы в гробах.


К началу страницы


Г. Ю. Цезарь. «Записки о галльской войне»

Собственно говоря, название книги «Комментарии к галльской войне». Комментариями у латинян называлось то, что мы именуем сегодня записными книжками, то есть куда вносятся записки для памяти. Только делались они в др. Риме на вощеных табличках, специально обработанных так, чтобы воск быстро твердел, а табличка могла долго храниться (была целая технология изготовления таких комментариев). Соответственно названию, книга Цезаря — это сухой свод изложения событий войны в Галлии (Франции, Бельгии, Англии, которую сам Цезарь обозвал негостеприимной и не представляющей никакой ценности для покорения) в сер I в до н. э. и действий автора в качестве полководца и правителя.

Какова была цель этих записок, историки до сих пор спорят. Ибо с одной стороны есть прямое указание раба Хиртиуса, секретаря Цезаря, что эти записки представляют собой лишь материал для истории, которую Цезарь собирался написать procul negotiis (отойдя от дел). С другой стороны, «Записки» отличает такая плотность материла и композиционная стройность, что невольно рождает представление о законченности и даже с изыском сделанности литературного произведения.

Если так, то возникает обычная у литературоведов проблема прототипов и литературных предшественников: они жить не могут без того, чтобы не показать, что любое литературное произведение — это подражание неким образцам, которые либо есть, либо пока не найдены. В этом смысле труд Цезаря — послуживший сам прототипом и образцом для подражания многочисленным мемуаристам и биографам — не имеет никаких прототипов и аналогов, то есть Цезарь создал, возможно, сам того не подозревая, целый литературный жанр, и этот жанр родился не методом проб и ошибок, а сразу в законченной, классически совершенной форме.

Конечно, в чем-то он использовал опыт греческих военных писателей Ксенофонта и Фукидида, но все-таки его труд — это нечто совершенно иное.

Как ни странно, но современники сразу же по достоинству оценили сочинение Цезаря. Хватало, конечно, прихлебателей и льстецов, но ведь «Записки» похваливал и Цицерон — как «голые, простые, элегантные, ощипанные от всех риторических красот (дословно ornaments — «одежд») — мягко говоря, исповедовавший совсем другие литературные принципы.

«Записки» сразу же стали образцом высокой латинской прозы. «Вознамерившись снабдить материалом, откуда бы черпали те, кто собрался писать историю, Цезарь отбросил желание писать (так прямо и сказано ‘писать’), поскольку нет ничего более приятного в истории, чем краткость, чистая и светящаяся» (тот же Цицерон).

С тех пор слава Цезаря никогда не утихала и, похоже, не утихнет, лишь время от времени то несколько преувеличиваясь, то преуменьшаясь. Ибо «Записки» давно и прочно вошли в круг школьных сочинений, по которым изучается сам латинский язык. Можно сказать даже больше: именно Цезарь на пару с Цицероном, сформировал то, что называется сегодня латинским языком и который преподается в школах и вузах и именно на который опирались все неолатинские авторы, начиная со Беды, продолжая Декартом и Ньютоном (и даже Кантом, чей труд лишь тогда был признан мировым сообществом, когда при деятельном участии самого Канта был переведен на латинский) и кончая современным Римом, который продолжает упорно вести всю свою канцелярию на латинском. Хотя, конечно, почему язык Цицерона и Цезаря — есть норма латинского языка, а язык Сенеки, Августина, Иеронима — некоторое отклонение от нее, остается под большим вопросом.

Читал Цезаря и Наполеон, причем дважды очень внимательно: в юности, когда еще только бредил величием, и на о. Св. Елены, где так сказать самосопоставляясь с римлянином, пытался извлечь для себя ставшие к тому времени бесполезными уроки, почему у того получилось в Галлии, а у него нет — в России.

Проявлял недюжинный интерес к Цезарю и главный критик Наполеона гр. Л. Толстой. Правда, имеющиеся сведения о чтении «Записок» Толстым весьма скудны, но это было особенностью графа — не очень-то выпячивать основные источники своих мыслей, направляя внимание критиков и исследователей на фигуры малозначимые и переходные. Однако убедительное сопоставление текста «Записок» и особенно «Войны и мира» недвусмысленно изобличают нашего классика в преемственности.

Здесь хотелось бы обратить внимание на один любопытный штришок. Поразительно совпадают описания действия полководца в битвах у римлянина и нашего классика. Л. Толстой не видит в сражениях ничего, кроме хаоса и безумия. И хотя большинство сражений в «Записках» описаны как четко спланированные и проведенные на манер шахматных партий, этот момент анархии также не ускользает от Цезаря: «легионы бились с врагом в разных местах, каждый поодиночке: очень густые плетни, находившиеся между воинами и неприятелями, закрывали от наших горизонт, невозможно было ни расположить в определенных местах необходимые резервы, ни сообразить, что где нужно».

И даже в возможностях полководца Л. Толстой и Цезарь идентичны. «Не Наполеон распоряжался ходом сраженья, потому что из диспозиции его ничего не было исполнено и во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его,» — пишет Л. Толстой. «Нельзя было единолично распоряжаться всеми операциями,» — соглашается с ним Цезарь.

А вот конечные выводы классиков прямо противоположны. Для Толстого в войне (как, впрочем, и в мире) воплощены действия стихийных, неконтролируемых единой волей сил, для Цезаря же все наоборот. «В этом трудном положении выручали знание и опытность самих солдат: опыт прежних сражений приучил их самих разбираться в том, что надо делать.. Ввиду близости врага и той быстроты, с которой он действовал, они уже не дожидались приказов Цезаря, но сами принимали соответствующие меры». Другими словами, деятельность полководца сказывается не только во время сражения, но и как он сумел подготовить и настроить войска еще до сражения. При всем уважении к нашему классику, все же Цезарь, нам кажется, более прав. По крайней мере, во всех войнах побеждает тот, кто лучше организован и чьи полководцы при прочих равных деятельнее и прозорливее.


К началу страницы


«Клеопатра и Антоний»

Клеопатра (между прочим, VII с этим именем в династии Птолемеев) — греческая царица Египта (называть ее египетской — это все равно что какого-нибудь Сидорова приписывать к киргизам, потому что он живет в Бишкеке), не столько правившая сколько боровшаяся за власть со своим братом в конце последнего тысячелетия до н. э. А тут подоспели римляне и для прекращения раздоров вообще отняли царство у греков. Клопатра — одна из немногих женщин, которая бурно вошла в мировую историю, хотя ничего собственно говоря не совершила, но все время находилась в эпицентре политических событий тогдашнего мира и находилась в весьма близких отношениях с людьми, вершившими судьбы тогдашнего мира — римскими полководцами Цезарем и Антонием.

Ее имя постоянно фигурирует в сочинениях всех историков, писавших о той эпохе, но особую славу она приобрела благодаря Плутарху, который в своей биографии Антония не пожалел красок для ее описания. (Для справки: совр. историки почему-то безоговорочно доверяют Плутарху, а ведь он, хотя и известен своей правдивостью, но все же жил через 200 лет после Клеопатры, и жил провинциального греческого полиса был весьма отдален от центров власти, так что вполне мог стать переносчиком вредоносных бактерий легенд).

Каждая женщина наделена какой-нибудь хитростью, которой она привязывает к себе мужчину, пишет Плутарх, но эта женщина знала их не одну, а целых тридцать. Достаточно упомянуть такой факт. Антоний, дорвавшись до власти, окружил себя неимоверной роскошью. Но оставаясь в душе простым солдафоном, он иногда наскучивал пирами и отправлялся, переодевшись в Александрию, где посещал злачные места самого низкого пошиба, участвовал в пьянках и частенько возвращался во дворец в синяках. Так вот Клеопатра, переодевалась уличной проституткой и сопровождала его в этих приключениях.

Накуролесила эта парочка немало (одно из славных их деяний — это поджог, пусть и в целях самообороны, знаменитой Александрийской библиотеки), но оценивая их «подвиги» с житейской точки зрения, мы найдем достаточно примеров подобного рода не то что на скрижалях истории, но и в поле непосредственной досягаемости собственного опыта. Что сделало Клеопатру с Антонием прославленными в веках, так это то, что достигнув таких высот, люди так себя не ведут. Даже главарь бандитской шайки, в какой бы разгул ни вступал, был бы пырнут своими коллегами, если бы его чудачества стояли поперек дела. А то мыслимое дело: в морской битве, когда исход еще был неясен, Клеопатра вдруг покидает поле битвы, а вслед за ней на флагманском корабле удирает Антоний.

Как это ни покажется странным, но Клеопатра, с легкой руки Плутарха, так обильно вошедшая в мировое искусство, так и подвигла мастеров на создание сколько-нибудь полнокровного художественно-значимого образа. Да женщина стервозного склада, да соблазняла мужчин пачками, но выдобыть из этих фактов хоть какую-то свежую художественную идею оказалось не под силу ни Шекспиру, с его «Антонием и Клеопатрой», ни насмешнику Б. Шоу с его «Цезарем и Клеопатрой», ни Пушкину, ни Готье, ни.. ни.. список можно продолжать и продолжать. Пожалуй, лишь Плутарх создал действительно мощный образ царицы, главным образом благодаря своей нескрываемой озадаченности: вот ведь какие бабы могут существовать на свете.

Сказанное вовсе не означает неглижирования упомянутыми и неупомянутыми произведениями, где фигурирует эта сладкая парочка. В самом деле, шекспировская пьеса давно и заслуженно носит имя шедевра, но центр ее тяжести лежит в конфликте между целеустремленным и уже мудреющим политлидером античного мира Октавианом и бесбашенным Антонием. Клеопатра в пьесе играет лишь роль сбивателя последнего с панталыку, с которого тот давно слетел и без нее.

Точно так же в пьесе Шоу главной фигурой является Цезарь. Этот мудрый политик вступает в связь с Клеопатрой, руководствуясь вполне здравой мыслью, что лучше переспать с чужеземной царевной, которая, кстати, у насмешника Шоу отнюдь не наделена неодолимыми женскими чарами, чем покорять новые территории кровавыми военными разборками.

Кажется, фигура Клеопатры могла бы сыграть значительную роль в изобразительном искусстве. Ее пример вполне мог бы поставить художникам задачу изобразить тип стервозной неодолимой порочной женской красоты, но, конечно, далеко не исчерпав предмета — попробуй обозреть все что создано на этот счет — автору как не удалось обнаружить ничего достойного внимания (разумеется, только в этом отношении), так и даже уловить намек на подобный образец. Впрочем, просматривание репродукций Клеопатры дает повод предаться увлекательному занятию проследить, как в веках менялось представление о женской красоте.

Правда, киноведами очень хвалится фильм Мельеса, одного из классиков и пионеров киноискусства. Его двухминутная «Клеопатра», появившаяся уже в 1899 г (а первый фильм был показан в декабре 1895) полна помпезных роскошных апартаментов из ваты и картона, увлекательных эффектов. В конце фильма Клеопатра, когда римские солдаты надругиваются над ее могилой, ее призрак появляется вдруг в дыму и как бы грозит: «Вот я вас сволочей». Солдаты в ужасе бросаются врассыпную. На тогдашнего зрителя этот незамысловатый по нынешним временам спецэффект производил потрясное зрелище. Впрочем, современный зритель — а фильм Мельеса был восстановлен в 2005 году — тоже выказывают на соотв форуме восхищение.

Одним из достижений фильма называют игру Жанны д’Алси в роли Клеопатры, повлиявшей на всех последующих исполнительниц роли, вплоть до Э. Тэйлор, которая в 1960-г ввела своей трактовкой образа царицы моду на накрашивание ресниц в виде усиков. Так что если не в искусстве, то в становлении массовой моды Клеопатра сыграла громадную роль, сначала как образец классической греческой красоты (д’Алси), потом сделанной по древнеегипетским лекалам (Э. Тэйлор).



Copyright 2009-2017. All rights reserved.

Опубликовано Октябрь 19, 2010 admin в категории "Вечные спутники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *