Вечные спутники. Часть 4. Средневековье



С. Грамматик. "Gesta danorum"

Названия книги можно перевести как "Деяния данов", под данами понимая предков нынешних скандинавов (датчан, шведов, норвежцев) и северных немцев, а также части англичан -- так рассосались эти племена по современным народам. "Деяния" из ряда рассказов, написанных частью прозой, частью аллитерационным стихом (то есть без рифмы, но с метрическим чередованием слогов и согласных), мифических, смешанных и совершенно исторических. Впрочем, многие исторические рассказы отдают фантастикой, а мифические сюжеты раскопками археологов вдруг обретают вполне исторический ракурс.

Написал "Деяния" Саксон, прозванный Грамматиком, о котором известно очень мало, зато достоверно известно об епископе Лунда (сегодня этот город находится в Швеции) Абсалоне, который заказал эту историю и который, поддерживая экспансионистские намерения короля Вальдемара I, вознамерился оповестить всему миру -- отчего "Деяния" написаны по-латински, что и даны в душе свой жанр имеют.

Замысел, хотя и не оригинальный..

он выполнен по образцу и подобию "Gesta virorum romanorum", очень популярного в средневековой Европе чтива, расписывающее славные дела греко и римлян. Причем в XII в европейские народы постигла странная напасть прославлять деяния своих предков на манер антиков. Писались Gesta во Франции, Англии (знаменитая "Historia Regum Britanniae ("История британских королей") Г. Монмутского"). Их пример переняли славяне: Галл Аноним написал "Деяния польских князей и епископов", Козьма Пражский -- чешских, наш Нестор, сидя среди киевских болот и наверняка ничего не слышавший о vires Romanos вдруг стал прославлять деяния русских князей.

..но смелый. Кто же мог подумать тогда, что даны -- "шпана" тогдашней Европы, в своих воровских набегах, долетавших до Константинополя и С. Африки, станут такими славными цивильными народами, какими мы их видим сейчас. Чтобы оценить смелость замысла, достаточно сравнить с современностью, когда ЖЗЛ пыталась обессмертить своими заказами имена передовиков производства и деятелей партии и правительства. Еще живы если не сами герои, то их современники, а "деяния" превратились в макулатурный хлам. Судьбу gestorum современных звезд и политиков, которых и при жизни-то никто не уважает, предугадать еще легче.

Но Саксон, не надеясь только на историческую значимость персонажей, то ли по собственному почину, то ли по епископскому благословлению, придал своим рассказом занимательность. Так, как занимательную историю он построил историю о принце Амлете, ставшую известной благодаря позднейшей инсценировке Шекспира. Этот принц, обойденный дядей на повороте борьбы за престол, прикинулся дураком -- причем его дурачества описываются со смаком и удовольствием, например, как он пытался оседлать свинью, -- и когда всех убедил в своем дебилизме, подкараулил момент, сжег дядю с женой -- своей мамашей, между прочим -- и сам воцарился на престоле.

Саксон явно благоволит к вероломству, войне, ссорам. Он насмешничает над королем Фродом, который занялся благоустройством государства, вместо того чтобы заниматься пьянством, разбоем и дебошем. Зато с довольно-таки сочувственной физиономией он рисует происки короля Харальда. Этот Харальд выучился у Одина боевым искусствам, а потом его же хлопнул из засады, используя на практике полученные от того приемы. Оба они впоследствии встретились в Валгалле -- даром что написаны Gesta были номинальным христианином -- скандинавском раю, где снова сцепились друг с другом, и так и продолжают до скончания веков оружейную драку.

Кажется, современные скандинавы, такие спокойные флегматичные, добропорядочные далеко ушли от своих хулиганистых предков. Тем не менее тот дух в них нет-нет, да и проснется. Вполне добропорядочным и успешным коммерсантом был и Л. Мо (Moe). Вел свой бизнес сначала в Норвегии, потом перебрался в Данию. Но и там и там его страстью были иллюстрации, причем сюжеты выбирал исключительно из древней дохристианской мифологии и истории. Он проиллюстрировал в ставшей знаменитой серии из 38 рисунком и "Деяния данов", причем сделал упор именно на волшебный, а не исторический элемент. Современные компьютерщики создали на этих рисунках сайт, снабдив каждый эпизод соответствующим фрагментом "Деяний". Так получилась и разлетелась по сетям интернет-версия сочинения Сакса Грамматика.

"Бесс (один из героев "Деяний") проехал дальше и узнал, что дорога была занята двумя бандитами. Этих он убил, просто подняв их вверх, после того как они ринулись на него из засады в надежде на добычу. Совершив это, он, кажется, одоленный отвратом, чтобы предавать этих поганцев земле, и одновременно, желая оказать услугу своей родине (?), Бесс забил две сваи под трупами, прикрепил их на этих бревнах, и приспособил их так, чтобы своим весом они создавали противовес тяжести балок. Таким образом и после смерти они как бы угрожали тем, кого по жизни терроризировали; страшные даже после кончины, они успешно своими призраками блокировали дорогу, как дело это при жизни. Этим деянием он ясно показывал, что вовсе убил их на ради шведов, где они безобразничали и которых он ненавидел так же как и этих мерзавцев, а ради себя".

Так получилась и разлетелась по сетям интернет-версия сочинения Сакса Грамматика, дело которого, таким образом, не умирает.


К началу страницы


Исландские саги

"Исландские саги" -- это семейные истории, написанные в прозе и описывающие события X--начала XI веков, происходившие в Исландии, то есть вскоре после появления там постоянного викингского населения. Ядро большей части саг составляют действительные события, хотя и расцвеченные яркими цветами северной фантазии. Авторы саг неизвестны.

Исландские саги -- были записаны в XIII -- XIV столетиях и отражают генеалогию родов и их борьбу между собой.

Саги стали неиссякаемым источником исландской литературы. Они, прежде всего язык, послужили строительным материалом для гигантского поэтического труда исландского народа -- Эдда -- коллекции мифологических и этических представлений. Благодаря сагам и Эдде маленький народ, населяющий затерянный в полярных водах остров (его нынешнее население едва приближается к 250 тыс -- треть Барнаула), сохранил в веках свою культуру и, можно смело утверждать, самого себя. Достаточно сказать, что современный исландский язык -- это тот же язык, на котором написаны саги, упорно отторгающий иностранные заимствования и противящийся ненужным изменениям.

Вся исландская литература -- а она у этого маленького народа занимает серьезные позиции в мировой табели о рангах и даже надыбала своего нобелевского лауреата -- базируется на сагах и Эдде.

А с конца XIX века саги начали завоевывать мировой культурный рынок. Дело в том что XIX век открыл мифологию германских и славянских народов. Были найдены старинные рукописи с немецкими, английскими и пр. сагами. И вдруг оказалось, что то что в остальной Европе почти утеряно и приходится собирать по крупицам, так в Исландии это все сохранилось в громадных количествах. Саги были собраны, изучены, переведены на основные европейские языки.

В 1928 году Йоном Асбьерсоном было создано Общество по изучению саг, и в 1933 году его трудами вышло классическое издание на исландском языке всех обнаруженных саг -- "?slenzk fornrit" (как переводится на русский, не знаю), ставшее стандартом для всех современных переводов. Еще раньше научное издание саг было осуществлено в Германии (1892-1932) на немецком языке и, конечно, с более солидным научным аппаратом. А в 1904-1926 в Швеции было осуществлено издание "Энциклопедии исландских саг" ("Nordisk familjebok")

Саги вошли в общекультурный мировой оборот. Интерес к ним отразился даже в названиях: "Сага о Форсайтах", "Московская сага" и т. д. Широко используется и схема саг: рассказ о жизни семьи на протяжении нескольких, как правило, 3-4 поколений, с обязательным ее возвышением и упадком и упором на предпоследнее поколение. По этой схеме созданы, кроме "Саги о Форсайтах", "Будденброки" Т. Манна, в подзаголовке которых так и стоит "История упадка одной семьи", "Семья Артамоновых" М. Горького, "Семья Тибо" Р. М. дю Гара, "Семья Чураевых" нашего Гребенщикова.

По мотивам одной из популярнейших саг "Ньялс сага", где речь идет о кровавой вражде 2-х семейств в течение нескольких поколений режиссером Ф. П. Фридрикссоном в 1981 году снят фильм "Сага о сожженом Ньяле". Особую популярность снискала музыка к фильму, написанная представителем новой музыкальной волны группой "Пейр". Одна из песен стала настоящим хитом. Правда, в погоне за зрителем все сонги исполняются на английском языке.

Популярность фильма вдохновила его создателей и в 2000 году они создали новый фильм, настоящее красочное шоу "Ангелы во Вселенной". Фильм снят на современном материале, но в его основе лежит одна из сюжетных линий саги о сумасшедшем, который находит обидчика и мстит ему. Фильм получил Европейскую кинематографическую премию -- награду вручаемую по итогам года Европейской академией киноискусства в пику американскому Оскару. Кроме того, в новом фильме использована музыка к фильму 2001 года, расширенная и изукрашенная новыми эффектами и благодаря DVD обретшая самостоятельную жизнь. Снят фильм в 2-х версиях: исландской и англоязычной.

Легко запоминающиеся, красочные сюжеты делают саги, как и Эдду, источником многочисленных пересказов и переложений для детских книг. Сегодня без саг не обходится практически ни одна антология мировых сказок.

Интернет представляет для саг новую сферу популярности. Содержательные и обширные сайты созданы на скандинавских, английском, немецком языках.


К началу страницы


Ф. Кемпийский. "Подражание Христу"

Книга эта нечто вроде учебника, написанного для христианина, монаха и аскета, чтобы помочь ему пройти путь святости и помочь в общении с богом. По композиции она представляет из себя свод неких правил, густо настоенных на опыте христиан. В качестве примера приводится жизнь Христа и одним из главных правил христианину советуется тщательно читать Писание и поступать согласно опубликованным там примерам. Книга воодушевлена идеей возможности непосредственного общения с Христом и богом.

Впервые книга вышла в 1418 году на латинском языке, анонимно, что породило споры о ее авторстве, полностью не утихшие до сих пор (вопреки приписки в конце рукописи, хранящейся ныне в Брюсселе: "Не спрашивай, кто сказал, спрашивай, о чем сказано"). Книга сразу же приобрела популярность, причем после раскола западной церкви на правоверную и протестантскую части, последние, хотя и не без некоторых колебаний, приняли книгу, и сегодня точно так же она входит в священный круг их чтения, как и у католиков.

Количество изданий и переизданий этого труда постоянно растет. Если в 1838 году подробный библиографический справочник по "Подражанию" насчитывал ок 400 изданий, то сегодня это число перевалило за 2000. В одном Британском музее имеется коллекция из 1000 изданий. Ученый Де Бейкер приводит такие цифры: книга издавалась 545 раз на латинском и 900 на французском языке.

Одним из первых из новых языков, который удостоил своих читателей радости подражать Христу на родном языке был немецкий (1434), вскоре появился и его французский собрат -- 1447 год, когда еще полыхала Столетняя война. А впервые напечатана книга была на каталанском языке в 1482 в Барселоне. В 1488 в Тулузе был напечатан и французский перевод. Какое значение эксплуататорские классы придавали этой книге, свидетельствует, что в переводе на английский язык участвовала мать короля Генриха VII, того самого, который в борьбе за власть истребил пол-Англии, и бабка Генриха VIII, того самого, что был многих жен супругом и умер от сифилиса. Классно она их научила подражать Христу.

На русский язык самый авторитетный перевод сделал Победоносцевым (1898), который "над Россией простер совиные крыла/И не было ни дня ни ночи/Лишь только тень огромных крыл". И почто все мракобесы так возлюбили кроткого Фому? Что касается Победоносцева, то будучи обер-прокурором Синода и фактически правителем России, он предпринял целую серию священных переводов, чтобы отвратить наш народ от разного рода пагубных идей: от либерализма, до марксизма. Кстати, литературоведы очень высоко оценивают этот перевод, как умелое соединение торжественности церковнославянской лексики с простой и живостью современного русского языка.

Не счесть числа знаменитостей, которые не просто читали книгу, но буквально чуть ли не исследовали на просвет каждую ее букву. П. Корнель в 1651 году написал нечто вроде стихотворного пересказа "Подражания", книгу изучал Ньютон -- это когда он уже отошел от науки и полностью ударился в религию, был знаком с трудом и Лейбниц, но последнему больше нравился корнелевский перевод. Ее читали Уэсли и Ньюмен, первый дочитался до того, что основал новую секту -- методистов -- главным принципом которой как раз и было методичное и регулярное чтение Писания, а второй, будучи архиепископом англиканской церкви, вновь подался в католики. А английский генерал Гордон возил с собой во всех походах карманный экземпляр подражания. В том числе и во время войны в Судане, когда он применил для подавлении движения махдистов тактику выжженной земли.

Наш Николай Васильевич Гоголь совершенно спятил на "Подражании" и рекомендовал его всем и каждому, до того достав своих друзей и доброхотов, что даже всегда лояльный к нему Жуковский на настойчивые просьбы заняться Фомой раздраженно написал, что он де познакомился с книгой, когда еще Гоголь и на свет не появился.

Точно также всем знакомым и незнакомым навязывал "Подражание" А. Мицкевич, утвержая, что в книге содержится вся необхомая для человека мудрость, а то, что пишут ученые, в т. ч. и Коперник -- излишне. "Всякий человек по природе стремится к знанию, но что дает знание без страха Божия?" -- эту фразу из Фомы Адам поместил над рабочим столом в своем кабинете.

Книга оказала влияние даже на такого богохульника как Я. Гашек, который, как показывают его рассказы, весьма был начитан в ней. На рассказ дяди о необходимости целомудренной жизни с настойчивыми цитатами из Фомы, его племянник, студент-балбес, отвечает: "Да надо быть скромнее в желаниях. Когда судили сводню, она сказала: 'Учтите, господин судья, у меня 5 взрослых дочерей, а я всего только одну продала в публичный дом'". "Язычник проклятый," -- откомментировал дядя и выругался отнюдь не в духе Ф. Кемпийского.

Во время Второй мировой войны польское правительство, сбежав в Лондон, отпечатало "Подражание" громадным тиражом и рассылало вместо денег и оружия в оккупированную Польшу и в российские лагеря для польских военнопленных и в Африку и Америку, везде куда политические бури тогда забросили поляков.

В наше время наблюдается невиданный взмах интересов к этой книге. Российский сегмент Интернета предоставляет ее текст всем желающим: на латинском и русском языках. И ведь читают, и даже кое-что пописывают в форуме.


К началу страницы


"Дракула"

Исторический Дракула был господарем (полусуверенным наместником) Валахии (Ю. Румыния) в сер. XV века и в своей политической борьбе прославился крайне жестокими методами расправы с политическими противниками, а также со всеми, кто попадал ему под руку. Особенно любил он сажать людей на кол, за что и был прозван Цепешем (по-венгерски Колосажателем). В 1476 его самого в возрасте 45 лет ухрынькали придворные приближенные. К этому времен он уничтожил ок 100 тыс своих подданных из общего количества в 500 тыс. Очевидно, мерзавец был еще тот, что в XV веке, отнюдь не сентиментальном, сумел прославиться жестокостью. Когда английский граф Уочестер попытался в 1470 применить в Англии методы Дракулы, его казнили самого за методы "противные законам данной страны".

Вот один из примеров, как "работал" Дракула. Раздумывая над проблемой, как искоренить в стране нищету, он приходит к выводу, что все дело в том, что в стране слишком много нищих. Тогда он созывает их, кормит досыта и обращается с вопросом:"Не хочется ли им навсегда избавиться от земных страданий ?" На положительный ответ Цепеш закрывает двери и окна и сжигает всех собравшихся заживо. Скажем прямо, сегодняшняя борьба с бедностью в России ведется примерно теми же методами.

Столь замечательный муж уже при жизни наполнил до краев славой имени своего просторы вселенной. В 1460-х годах появилась поэма немецкого поэта М. Бехайма, где как раз и был нарисован изуверсий образ господаря. Возможно, немец и сгустил краски, но он сам с венгерским войском участвовал в боях с турками (а Дракула был союзником) и знал о подвигах Дракулы из первых рук, кстати кроме изуверства обвиняя супостата в тайных сношениях с турецким султаном, т. е. в измене. Почти одновременно с Бехаймом Дракулу посетил папский легат Николай Мондрусс, оставивший единственное описание валашского господаря, где также обвинял его в неумеренной жестокости (это когда сам святой престол начал баловаться инквизицией).

В Германии распространялись памфлеты под названием "Об одном великом изверге". В Румынии на церковнославянском (который до XIX века был языком культуры в этой стране, как латинский в З. Европе) была составлена повесть о Дракуле, ставшая популярнейшим чтением в славянском мире, и, в частности, в Московской Руси.

Слава о нем, не затухала в веках, и нет-нет о великом изверге -- политические достижения которого, кстати, были весьма скромны -- да вспоминали в этом мире. Впрочем, не везде имя Дракулы внушало отвращение. В румынском фольклоре он стал весьма положительным персонажем, жестоком к врагам, но заботящимся о благе своего народа. А классик румынской поэзии Эминеску так обиделся на незавидное положение своей Родины (1880-е гг), что написал стихотворение, где просит Дракулу вернуться в Румынию, и посадить на кол ее правящий класс (бояр) за своекорыстие и наплевательство национальными интересами (если за это сажать, то кто вообще останется править?), а рядом с ними нищих и бездельников, которые своим бродяжничеством обременяют свою землю.

Новую жизнь незадачливому валашскому господарю подарил в 1897 году английский писатель Брэм Стокер, где обозвал Дракулу графом и перенес действие его подвигов в современный писателю мир. Вдобавок к этому наградил его вампирским достоинством. Заметим, что друг писателя -- английский актер Ирвинг, послуживший прототипом Дракулы во внешнем плане (элегантность, манера поведения, бытовые привычки) ни за что не согласился играть подобного монстра на театре

Слава Дракулы так возросла, что к его могиле, как новоявленного святого, началось в сер XX в настоящее паломничество. Поскольку туристы истоптали все виноградники и пастбища вокруг, что наносили немалый ущерб хозяйству региона, могилу господаря перенесли на новое место, и сейчас никто не знаем, где покоится его прах. Большим поклонником и подражателем Дракулы был румынский диктатор Н. Чаушеску, и румынские историки с пеной у рта успоряли, каким замечательным он был правителем. Это апологетическая вакханалия продолжается до сих пор и в Молдавии и Румынии восстанавливают правду о великом государственнике земли румынской (что-то до боли знакомое по другому великому государственнику -- И. Сталину).


К началу страницы


"Книга о Тиле Уленшпигеле"

Тиль Уленшпигель (нем. Till Eulenspiegel: "Ул ен Шпигель" означает "сова и зеркало". Сова означает мудрость. Зеркало означает комедию ) - герой средневековых нидерландских и немецких плутовских народных легенд, бродяга, плут и балагур. Когда возник этот образ неизвестно, хотя ученые и приложили немало усилий, чтобы докопаться до корней. По крайней мере, старейшим изданием о похождениях этого плута была вышедшая в 1511 г анонимно в Германии "Приятное чтение о Диле Уленшпигеле, рожденном в земле Брунцвика, как он проводил свою жизнь..." А в 1515 году появилась фламандская лубочная книга, существенно отличавшаяся если не по набору случаев, то по способу их подачи, от немецкого варианта. Это показывает, что и сам этот образ и приписываемые ему анекдоты были достаточно и давно известны к моменту выхода книг.

Согласно легендам, Тиль родился около 1300 г. в Брауншвейге, много путешествовал по Германии, Бельгии и Нидерландам. Умер герой в Мёльне в 1350 г. Отличался этот мужик веселым нравом, косил под дурака, играя главным образом на буквальном понимании метафор, однако его ум и находчивость были признаны его собюргерами. Насколько исторический персонаж корреспондировал с героем анекдотов, неизвесто. Во всяком случае историки раскопали 2 факта, где упоминался некий Уленшпигель и живший как раз в означенное время: в 1339 и 1350 его имя упоминается в хрониках тех лет, правда по вполне обыденным, рядовым событиям.

Сборники анекдотов об Уленшпигеле, как о Петьке с Василием Ивановичем завоевали средневековый книжный рынок и уже в первой половине XVI века были переведены на французский, голландский, английский и польский языки. К концу же XX века, количество языков, где несдержанный плут смешил своими выходками достигло 280.

Многие анекдоты оторвались от первоисточника и зажили самостоятельной жизнью. Деяния Уленшпигеля отозвались во множестве пословиц немецкого и нидерландского языков: Eulenspiegelei (уленшпигиливание) -- это когда из себя корчат дурака, "er verleidet der Bauerin das Mus, um es allein zu essen" ("он охаивает орех поселянки, чтобы сожрать его самому"), "er spielt Eulenspiegels Stuck" ("он играет пьесу Уленшпигеля"), то есть у него в запасе всего одна песня -- о человеке, который всем надоел одним и тем же анекотом или рассказом.

На центральной площади Дамме, городка, где когда-то сожгли Клааса, отца Уленшпигеля, по навету алчного старшины рыбников Грейпстювера, в старинном доме, носящем названии "До Гроте Стерре" -- "большая звезда", разместился музой Тиля.

Здесь на большой карте отмечены страны и города, где переводился и переиздавался роман. Только в Нашей стране книга Шарля Де Костера издана более чем в 20 миллионах экземпляров. И том же небольшом музее, в его чисто выбеленных комнатках, собраны иллюстрации, которыми художники мира снабдили разные издания романа. Есть здесь и предметы Фландрии того времени, и орудия убийства и пыток.

Естественно, Уленшпигель стал героем многих литературный произведений. В том же XVI веке появился фарс об Уленшпигеле классика немецкой бюргерской литературы Ганса Сакса. В 1835 пройдоха стал героям другого фарса "Уленшпигель, или Подвох на подвох", созданого австрийским поэтом Нестелроем. Еще одной известной переделкой народных произведений об Уленшпигеле стала симфоническая поэма Рихарда Штрауса "Веселые проделки Тиля Уленшпигеля" (1895).

Но подлинным шедевром, созданном на основе легенд о Тиле и едва ли по славе не превзошедшем народною книгу, является роман Шарля де Костера "Легенда о Тиле Уленшпигеле и Ламме Гудзаке, их приключениях - забавных, отважных и достославных во Фландрии и иных странах" (1875).

Именно романный вариант послужил основой для кино- и телеэкранизаций. Нидерландский кинорежиссер Йорис Ивенс снял фильм "Приключения Тиля Уленшпигеля " (1956), в заглавной роли - Жерар Филип. Однако пока лучшей экранизацией считается созданный в 1974 году фильм Алова и Наумова с Ульфсаком и Е. Леоновым в главных ролях. Фильм дублирован на несколько языков, а в 1977 на его основе для немцев был смонтирован 5-серийный фильм. Опять же отталкиваясь он фильма, а не от романа, в Ленкоме был создан спектакль "Тиль", выдержавший множество постановок, и в последний раз порадовавший зрителей в 2008 году.


К началу страницы


"Окассен и Николетта"

"Окассен и Николетта" - это рассказ о беззаветной любви двух юных сердец, любви, преодолевающей все преграды и препятствия. Героев разлучает и их социальное положение: он - графский сын, она - пленница-сарацинка, и вера: он - христианин, она - мусульманка (ирония здесь в том, что христианин Окассен носит типично арабское имя (Аль-Касим), мусульманка же Николетта - типично французское). Разлучают любящих и воля отца героя, мечтающего о совсем другом браке для сына, разлучают морские пираты, захватившие корабль, на котором плывет Николетта, и т. д.

"Окассен и Николетта" принадлежит к жанру так называемой "песни-сказки", где прозаические отрывки чередуются со стихотворными и является единственным образцом этого средневекового некогда, судя по сохранившимся косвенным сведениям очень распространенным и популярным жанром. Сам жанр восходит к т. н. греческому романа с его разлуками и воссоединениями, немыслимыми приключениями, идиллическими картинками и т. п. Однако непосредственным источником французского текста (роман был создан в Аквитании или Провансе где-то в начале XIII в) явилась арабская любовная новелла.

Вот такими окольными путями ходить литература: арабы позаимствовали сюжет у греков, а от арабов он снова вернулся в Европу. Но по пути насытился арабским элементом: прежде всего, чисто прозаический греческий текст арабы до предела насытили стихами, вернее, песнями. Ибо в отличие он нашего времени средневековый роман -- это не сугубое чтение, а маленькое представление. Его исполняли миннезингеры при королевских и рыцарских дворах, перемежая чтение пением и даже драматическими сценками. По крайней мере, на полях "Окассен и Николетты" были найдены знаки, идентифицировавшиеся исследователем романа Барруа как музыкальные.

История данного романа -- это в миниатюре история отношения к любви двух юных сердец, любви как первого позыва человека.

Хотя до нашего времени дошел всего один список романа, его громадная популярность, судя по многочисленным пересказам, была громадной по всей Европе. И по всей видимости, "Окассен и Николетта" воспринималась именно как история идеальной любви, так не похожей на реалии средневековой жизни.

Правда, до нашего времени большая часть пересказов досталась из из времен Возрождения, где чистая и целомудренная любовь героев пародировалась и пересказывалась с добавлением таких подробностей, что они пришлись бы вполне по нраву и современным любителям клубнички. Одним из самых известных зубоскалов на счет влюбленной парочки был небезызвестный итальянский писатель Д. Бокаччо, многие из новелл которого воспроизводят перипетии "Окассена" (или др. романов этого рода), но сдабривают слюни и слезы героев мощной дозой эротики.

Наступил галантный век, и на рынке культурных ценностей вновь появился спрос на идеальные чувства. Но теперь свежесть и естественная стыдливость молодых людей переросли в утонченность, изящество, и где-то даже жеманство. В 1780 слух диких парижан, уставших от проказливой музы Фрагонара и Бретона покорила опера Гретри на либретто Сэдена, где рыцарь Окассен превратился в пастушка, а плененная сарацинка Николетта в пастушку.

Той же утонченностью чувств был пленен и Блок. В своей драме "Крест и роза", основанной на средневековом материале наш поэт, буквально влюбившийся в "Окассен и Николетт", правда в том галантном переводе XVIII века, который несколько уходил от средневековой простоты, он разными способами прилаживал поразившую его воображение деталь из романа: "Николетта идет по саду, приподнимая платье, чтобы роса не замочила", правда, так и не введя в окончательный текст (позднее он все же использовал ее в стихах).

Уже на рубеже тысячелетий клермонский (Франция) театр, специализирующийся на приспособлении самой что ни на есть древней классики к современным реалиям, инсценировал роман, даже не в пьесу, а в какое-то немыслимое представление с волшебниками, рыцарями, закованными в броню, амазонками, барочными тронами -- "Николетта и Окассен против злого волшебника". Постановщики поднатужились сохранить оригинальный текст средневекового романа с его приколами и языковой игрой (XIII век ввел в литературу рифму, и тогдашние авторы буквально наслаждались этой новинкой, лепя ее к месту и ни к месту), придав ему форму, приемлемую для современного зрителя уже пресытившегося сходными историями юных сердец ("Ромео и Джульетта", "Страдания юного Вертера", "Эмиль").

Так, чтобы сохранить средневековый колорит текст был переложен в классический для французской драмы торжественный александрийский стих, был введен персонаж рассказчика, декламирующего, а частично и пропевающего текст. Причем музыкальное сопровождение было подобрано так, чтобы создавался эффект звучания средневековой музыки. Из нововведений следует отметить фигуру колдуна, который своими монологами, аллюзирующеми на Шекспире, мешает наивную историю с философской подоплекой позднейшей европейской традицией. Этот же колдун превращает Николетту в фею, что дает возможность порезвиться с представлением в духе фэнтэзи и поморочить зрителя разными компьютерными эффектами.

Словом, "Окассен и Николетта" как культурное явление продолжают жить и вербовать себе новых потребителей.


К началу страницы


"Зеленый Рыцарь"

Аллитерационная поэма, то есть написанная без рифмы, на сплошных аллитерациях (созвучиях: "себя от холода страхуя, себе доху сшил на меху я, но видно вновь дал маху я...") относится к XIV веку и встречается всего в одном списке. Это очень важный показатель: если произведение в допечатные времена было популярно, его переписывали часто и рано или поздно исследователи открывают разные копии и варианты. Существует множество копий из того времени Чосера ("Кентерберийских рассказов" и др. произведений). Копии выполнены каллиграфическим почерком, с большим количеством буквиц и миниатюр: значит поэму любили читать люди состоятельные и аристократические. А вот "Видение Петра Пахаря" по количеству копий не уступает Чосеру, но выполнены они беднее, на грубом пергаменте, что явно говорить, что эта, кстати, тоже аллитерационная поэма, больше тяготела к демократическому читателю.

Так что единственная рукопись говорит о весьма низком рейтинге произведения: возможно, это даже авторский экземпляр. Обыкновенно популярность и художественный уровень для допечатной литературы вещи находящиеся в прямой зависимости. Но вот как раз с "Зеленым рыцарем" дело обстоит с точностью наоборот. Поэма потрясает знатока средневековой литературы совершенно невообразимым художественным уровнем. Причем не весьма безупречный английский, перековеркованные французские и латинские цитаты свидельствуют, что автор был паренем не шибко грамотным и о его блестящем образовании и высокультурном статусе, как, скажем, у Чосера, говорить могут разве лишь юмористы.

Сюжет поэмы тривиален. Некий рыцарь бросает вызов братанам Круглого стола помериться с ним силами. Бесстрашный Гавэйн разом отрубает тому голову, однако тот поднимает его и просит Гавэйна через год прийти за ответным ударом. Тот, конечно, через год появляется в нужном месте для обмена соответствующими рыцарскими любезностями и с честью побеждает. То есть все дело решает, кто половчее отвесит противнику оплеуху: кроме мордобития -- никаких чудес.

Однако в "Зеленом рыцаре" все иначе. Упор делается на психологической стороне соперничества. Жизнь предлагает Гавэйну ряд нехилых испытаний: деньги, женщины -- и он все выдерживает. Но когда речь заходит о том, чтобы пойти во исполнение данного слова на смерть без альтернативы, и "рыцарь без страха и упрека" на какое-то мгновение дрогнул, и все же следование законам чести преодолело и это препятствие.

Удивительно, но эта поэма давно известная знатоками средневековой литературы, а с 1824 года вошедшая во все антологии английского рыцарского романа, особых восторгов долгое время не снискивала, пока в 1925 С. Армитаж и неизвестный школьный учитель Толкиен -- да, да тот самый Толкиен, позднее "Властелин колец" -- не изложили ее современным английским языком для школьной программы. Как отнеслись школьники к поэме неизвестно, но этот перевод вызвал совершенно невиданный интерес у читающего, в основном литературного люда.

"Зеленый рыцарь" стал буквально хитом сезона: его облобызали восторгами и Б. Шоу и Д. Голсуорси, и тогда еще малоизвестный У. Стейнбек. Причем последнего так увлекла рыцарская тематика, что на старости лет он обратился к пересказам легенд Круглого стола (правда, эти сказки были его любимым детским чтением, но к возмужанию он к ним подохладел: спасибо "Зеленому рыцарю", что вернул его на правильный литературный курс).

Любопытно, что знаток средневековой английской литературы академик М. П. Алексеев в своей вышедшей в том же 1925 "Литературе средневековой Англии и Шотландии" также высоко оценил "Зеленого рыцаря" и удивлялся, почему такое высокохудожественное произведение проходит мимо внимания исследователей.

Повлияла поэма и на Толкиена. Забросив свое учительское ремесло, он занялся писательством, сочиняя сюжеты своих романов в декорациях средневековых рыцарских романов. Так родился жанр фэнтэзи, вдруг оказавшийся неимоверно востребованным современным читателем. Так что 100 лет прошедших после первой публикации школьного "Зеленого рыцаря" показали, что популярность поэмы отнюдь не была сиюминутной, и средневековые эстетические идеал не так далеки от современных.

Удивительно, например, что современного читателя, а теперь уже и зрителя, не напрягают условность места и времени. Кажется, мы так привыкли, чтобы персонажей звали нашими именами, чтобы они жили в четко очерченных городах и временах, чтобы атрибутика их внешней жизни совпадала с нашей (наших дедушек, коллег, современников), что совершенно фантастические декорации должны быть для нас несколько неуютны. Почему это не так, не совсем понятно, но это факт, который следует принять во внимание: реализм победил далеко не повсеместно и не окончательно.

То что интерес к "Зеленому рыцарю" живой показывают не только многочисленные переделки и подражания, но и что порою авторы находят в них оригинальные ходы. Так, Х. Бертвистл (Harrison Birtwistle) в 1991 поставил оперу "Гавэйн" для детей, где сочетал увлекательность и даже некоторую облегченность сюжета с талантливыми песнями, тексты которых наполнил психологическими нюансами и лирическими пассажами, столь характерными для поэмы.

Так что непризнанным авторам просьба не отчаиваться: некоторые ждут признания и по 600 лет, и ничего -- дожидаются.


К началу страницы


Ф. Петрарка. "Сонеты"

6 апреля 1327 года хотя и молодой, но уже известный итальянский поэт Ф. Петрарка, служивший при папском престоле (тот тогда находился в Авиньоне, на юге Франции), увидел в церкви красивую молодую женщину. Тут же в нее влюбился и с ходу написал несколько стишат в форме сонета. Rhime sparse ("разрозненные рифмы") -- так он назвал их сам. И потом год за годом -- особенно в годовщину встречи -- он добавлял к написанным ранее все новые и новые сонеты. Так он продолжал много лет, в том числе и после смерти Лауры в 1348. Всего сонетов набралось 366 (вернее 316, остальные 50 стихов принадлежат к другим жанрам), и они составили знаменитый сборник, названный потомками "Канцоны".

"Сонеты" представляют собой настоящий любовный роман, в котором возлюбленный только и делает, что вздыхает о своей возлюбленной, ловит случая увидеть ее, но даже приблизиться к ней не смеет. Этот роман так и остался незаконченным -- Лаура умерла, но герой продолжает думать о ней, Лаура служит провожатым поэта по небесным сферам, в общением с этим духом он находит успокоение, но не окончательное, потому что осталось несколько чистых вклеенных листов для новых воздыханий. И хотя порядок сонетов часто менялся, как самим автором, так и последующими издателями, основная канва оставалась неизменной: сонеты являются как бы дневником любовных переживаний.

Петрарка представил современникам совершенно новый тип любви: любовь-поклонение, любовь, совершенно лишенную плотского начала. В каком-то смысле он развивал традиции трубадуров и рыцарского романа, где служение благородной даме также было главным делом рыцаря. Но там сама и сама дама была не столько конкретным лицом, сколько условным поэтическим символом, сколько и любовь к ней неким набором стандартных ситуаций, разрабатываемых более или менее талантливо.

Не то у Петрарки. Конечно, сама Лаура также остается весьма загадочной фигурой. Если попробовать из всех сонетов вычленить ее какой-то более или менее внятный портрет или подробности ее жизни, получится полный пшик. Но образ самого возлюбленного с его метаниями, надеждами и тоской, а вернее растравливанием самого себя ("во всем, что меня мучает, есть примесь какой-то сладости... Я так упиваюсь своей душевной борьбою и мукою, с каким-то стесненным сладострастием, что лишь неохотно отрываюсь от них") не оставляет никаких сомнений в реальности переживаемых чувств. Это, кстати, является одним из основных аргументов современных исследователей в давнем споре: миф Лаура, как, кстати, полагали современники поэта, или действительность. В самом деле, в пользы реальности Лауры говорить наше твердое убеждение, что можно наврать обстоятельства (и то до известной степени, обыкновенно полная ложь -- малоубедительна), но наврать подробное до мельчайших деталей описание чувств -- невозможно.

При жизни Петрарка добился гигантской славы, и был даже коронован как поэт лавровым венком. Однако стихи о Лауре в тот послужной список, который привел его на Капитолий -- а именно там состоялась коронация, -- стихи о Лауре не входили. Написанные на итальянском языке -- а настоящие поэты тогда писали только на латыни -- они самим Петраркой рассматривались как пустячки. Однако это не мешало Петрарке собирать и тщательно отделывать свои пустячки. Аналогично и его современники все в упор хвалили прославленную латинскую "Африку", но никто ее не читал, все считали сонеты делом нестоящим, но читали, перечитывал, многократно и с любовью переписывали их. В чем-то это похоже на наше отношение к детективам: все их называют литературой второго сорта, но все читают.

Тем же путем пошла и посмертная слава. Его "Африка" прочно забылась почти что при жизни поэта, постепенно мало-помалу потускнели и прочие произведения этого весьма плодовитого автора, но слава "Канцон" только росла и преумножалась. Так называемый петраркистский сонет надолго стал той формой, в которой поэты влюбленные поэты и не только влюбленные, влюбленные поэты и не только поэты, повадились излагать свои чувства.

Воспринятый многими последующими поколениями поэтов канон петраркистского сонета включал: "все формы выражения любви a la Петрарка: многократное описание ставшего уже каноничным совершенства возлюбленной (золотых волос, глаз-звезд и т. п.), ее неприступности, фатальности любви с первого взгляда, благословенности мучений неразделенного чувства, бегства в природу (леса, скалы, гроты), в которой возлюбленному видятся то соответствия, то контрасты своему душевному состоянию, непременное присутствие мук, слез, ревности, разлуки, ночей без сна или утешительных сновидений, молений о смерти, переходов от надежды к отчаянию и т. д." (Подгаецкая -- совр литературовед).

Что смеяться, но один только XVI век, когда начали развиваться современные европейские литературы, взяв за образец итальянцев, оставил после себя 300 000 сонетов, т. е. 10 таких романов как "Война и мир". Заметим, это только тех сонетов, которые были изданы или так или иначе обратили на себя внимание исследователей. Сколько же их было написано или сочинено, один бог знает. Были, конечно, всякие сонеты: талантливые и бездарные, новаторские и эпигонские.

И как правило, они кольцевались в такие любовные циклы. Один из самых замечательных в этом ряду цикл английского поэта Ф. Сидни "Астрофел и Стелла". Его Стелла в отличие от Лауры -- не бесплотный идеал, а англичанка с ног до головы, рассудительная, смелая, с чувством собственного достоинства и не без иронии воспринимающая воздыхания безнадежного влюбленного. Безнадежного, но весьма энергичного и знающего себе цену. Астрофел-Сидни смело расширяет любовную тематику, вводит в текст сонетов философские мотивы, рассуждения о политике и искусстве.

И хотя после своего невиданного расцвета в XVI веке петраркисткий сонет резко идет на спад, переходя в разряд классики, однако сам предложенный Петраркой подход к любовной лирике остается долго животрепещущим. Трудно представить себе, чтобы Гейне наизусть не знал многих петрарковских сонетов, как и трудно предположить, что в своей "Книге песен" он отталкивался от "Канцонет", но как и Петрарка, он называет стих за стихом, песню за песней, из которых очень понять в кого он так влюблен, зато о себе любимом, о каждом нюансе своих страданий, о каждом вздохе и улыбке, он с подробностью сообщает читателю. Как и у Петрарки, любовные стихи -- это портрет любви и влюбленного. Сама же возлюбленная -- здесь, похоже, весьма лишний элемент.


К началу страницы


Абеляр. "История моих бедствий"

Письма Абеляра к друзьям (1136), которым позднейшие переписчики дали нынешнее название, автобиографические заметки прославленного средневекового философа. По существу эта первое произведение биографического плана, возможно, не только средневековой, но и вообще мировой литературы, где описывается жизненный путь не исторического деятеля, а простого человека. Даже античные авторы, весьма нескромные в понимании своих заслуг как-то не удосуживали себя чести быть главным действующим лицом. И даже Августин, на которого Абеляр ссылается как на главного зачинщика и вдохновителя своего весьма сомнительного мероприятия, больше философствовал в своих "Признаниях", чем писал о себе любимом.

"История" хотя и на латинском языке, но читается живо и легко. В ней рассказывается об интеллектуальной жизни в Париже в период перед зарождением университетов и библиотек, о монастырской жизни. Кстати, и монахи и преподаватели философии, чтобы прокормить себя едва ли полагались только на свой интеллект, но должны были вести собственное хозяйство, тем более что ученики все норовили расплатиться натуральными продуктами, заваливая кельи профессоров мясом, овощами и фруктами и никому не нужным турнепсом.

Но безусловным гвоздем произведения является история любви ученого и его ученицы Элоизы. Как и чему они учились становится достаточно ясно, что как результат обучения у них появился сын. Поскольку Абеляр был духовным лицом и не мог жениться на Элоизе, ее родственники подкараулили философа и вырвали у него яйца, в чем он весьма откровенно признается.

Роман незадачливых ученика и ученицы получила столь широкое хождение, что у современного читателя "Истории" едва ли не вызывает удивление факт, что этот роман в занимает в общем-то весьма скромное от объема всего произведения место. То есть эпизод попросту раздули, что свидетельствует о довольно-таки примитивных вкусах средневековых читателях. Им было мало самой автобиографии, так они еще присовокупили к ней еще письма Элоизы, ставшей аббатисой и гонявшей потом легкомысленных монашек -- опыт-то на эти дела у нее был богатый. Впрочем, подлинность последних многими исследователями оспаривается.

О громадной популярности истории Элоизы свидетельствует тот факт, что уже в средние века сюжет прокатился по всей его Европы, докатившись до Грузии, и став одной из самых популярных грузинских любовных повестей -- "Абессалом и Этери". На сюжет которой уже в 1918 их музыкальный классик Захария Палиашвили написал прославленную в Грузии грузинскую оперу.

Между прочим история хождения похождений Абеляра и Элоизы позволяет добавить немного света ясности в одной запутанной историографической проблеме. Многие культурные явления, в частности, наиболее популярные сюжеты, теряют свое начало в глуби веков и даже тысячелетий. И исследователи выбиваются из сил, чтобы найти эти истоки, почему полагая, что где-то там "зарыта истина". Истоки абеляровой легенды нам известны, но никаких особых блесток ослепительного сияния этой самой истины там не просматривается.

Да, написана неплохо, интересно, но весьма заурядно, и если не знать того мощного хвоста, который тянется за этим щуплым телом, то никакими особенными откровениями первоначальное ядро легенды не удивляет.

Честное слово, многие обработки сюжета гораздо интереснее оригинала. Таким несомненным шедевром является поповская (английского поэта Попа) поэтическая обработка письма Элоизы (1717). Заметим, за что Элоиза полюбила Абеляра непонятно, и о чем там они говорили, тоже неизвестно. До психологической прозы еще было далеко, и Абеляр не счел достойным передавать потомству свои разговоры. Из чего следует, что Элоиза была обыкновенной женщиной: любовь, тряпки, сплетни, позже -- дети и семья -- вот был круг ее вероятных интересов (письмо Элоизы этому вроде бы противоречит, там она пускается в такие теологические тонкости, которые явно доказывают, что к ее посланию приложили руку умные люди).

Несколько иная картина складывается к началу века Просвещения. Женщины уже интересуются политикой, литературой. Так что мужчина, лишенный интеллектуальной составляющей, уже им менее интересен, чем их прабабкам, по крайней мере, многим из них. Одной из таких продвинутых особей женского рода была была г. Монтегю. Еще до замужества она воспользовавшись богатой отцовской библиотекой самостоятельно выучила латинский язык, начала писать стихи и поэмы. Эта женщина весьма восхитила Попа, большого любителя прекрасного, в т. ч. и пола, но увы не любимца.

Монтегю ответила ему взаимностью, то есть восхищением и уважением, но отнюдь не в том, чего как раз мужчины больше всего и ждут от женщин. Поп был достаточно ироничен (вообще-то он был насквозь ироничен), чтобы оценить свою неудачу и вышутить ее. Ведь англичанину признаться, что он страдает от неразделенной любви -- позорище. Максимум на что их мужчины способны -- это когда уже совсем невмоготу выдавить из себя: "Послушай, а ведь ты мне даже нравишься".

И все же горечь остается тонкой едва заметной струей. Вот все это Поп и вложил в свое "Письмо Элоизы" (В этом письме Элоиза как бы отвечает Абеляру и обильно цитирует его) и именно эта смесь делового письма (авторша весьма хлопочет разными бытовыми проблемами), любви, иронии и легкой горечи и делают поэму Попа обалденной литературой.

Женщины продолжают развиваться и в наши времена. И вот уже Луиза Ринзер немецкая писательница до того нашпиговывает свой роман "Любовь Абеляра" (1991) философией и всякими учеными премудростями, что рецензенты разводят руками "А полегче-то нельзя было? Хоть для приличия-то нужно было добавить хоть немного секса, а то мужикам и почитать нечего: одна сплошная философия".

Впрочем, любители клубнички могут не волноваться. К их услугам роман другой писательницы Марьон Мид (Meade) и снятый по нему фильм ("Украденные небеса" -- 1999) и поставленная уже по фильму опера, где клубнички на все вкусы более чем достаточно. Кстати, в свое время Абеляр был осужден Суассонским собором, где эта история с Элоизой весьма поспособствовала его осуждению. Так вот теперь церковь уже давно простила его шашни с Элоизой, а вот покушение на авторитет церкви -- нет. Так что ставить точку в истории бедствий Абеляра пока рано.


К началу страницы


"Беовульф"

Эпическая поэма "Беовульф", написанная первоначально на староанглийском языке и названная много позднее по имени главного героя, повествует о подвигах богатыря и его уничтожении разных чудовищ, главными из которых являлись Грендель и его мать. В отличие от других эпических сказаний, где главного положительного героя непременно сопровождает виктория, Беовульф, убивая врага в решающей схватке, получает смертельную дозу железа в грудь сам. Это придает всему сказанию трагический оттенок типа гибели настоящих героев и измельчанию последующих поколений.

Любопытно, но поэма несмотря на всю фантастичность своего сюжета имеет вполне реальные корни, и современные историки -- разумеется, с привлечением допматерила -- вполне восстанавливают события V в н. э. в Скандинавии, где и происходит действие и где тогда обитали племена англов и саксов. Например, очень реалистичен в поэме рассказ о набеге короля Хигелака во Фризию, имевший место в 516 г. Сама поэма, как полагают, была записана почти по горячим следам событий где-то в VII в, но уже в Англии. Впрочем, обрывки поэмы находят и в других местах, как в Англии, так и в Скандинавии, особенно в Ю. Швеции, где вышеозначенный Беовульф и был королем.

Долгие столетия "Беовульф" служил для развлечения и поучения англосаксам, пока норманнское завоевание Англии не положило кранты всех прежней культуры острова, после чего поэма ушла из реального обихода, хотя в списках в разных там аббатствах полеживала себе и полеживала. По крайней мере, уже в 1700 г существование текста входило в библиографические списки так называемой коттоновской библиотеки (в этом году, собственно говоря и был составлен каталог библиотеки при ее передачи сэром Дж. Коттоном, внуком собирателя древностей), где, кстати, оказались и совершенно уникальные тексты древнерусской письменности.

Однако первыми на этот текст обратили внимание вовсе не англичане, а скандинава. Датчане, озабоченные своим имиджем и приписывая себе, что у них де история еще посвыше, чем кое у кого, в 1786 году поручили некоему исландцу (Торкелину), большому доке по части древностей, разобраться со всей скандинавщиной, где бы она не находилась. Изрядно попортив глаза над коттоновским манускриптом (обратите внимание на приложенную к тексту линеечку на фотографии), он выдал на гора пересказ поэмы на латинском языке.

Но и это не вразумило обычно таким скрупулезным к своему культурному наследству англичан. И лишь после того как прерафаэлиты в конце XIX века вдруг забарабанили по средневековое наследство, поэма за компанию попала в поле их зрение -- да так прочно, что в 1895 году один из них, поклонник ремесла и противник фабричных изделий, У. Моррис не перевел ее на современный английский, -- "Беовульф" наконец-то прошествовал на свое место в классические списки англ литературы, где пребывает и до сих пор.

Правда, до последнего времени пребывал он там на почетном положении музейного экспоната. Первая популярная экранизация относится к 1977 году, в 1987 г в роли Беовульфа выступил Шварценеггер и этим достаточно обрисован характер фильма, а начиная с экранизации 1999 года, почти ежегодно из "Беовульфа" что-нибудь да сотворяют. Это значит, что в постоянном поиске нового и дразнящего попса добралась и до староанглийской поэмы.

Больше повезло богатырю с литературой. Наряду с комиксами и фантази, поэма послужила толчковой планкой и для интересных литпроектов. Как и в случае с другим средневековым хламом пионером здесь выступил небезызвестный Толкиен. В 1936 году он написал ставшей классической критическую статью ("Монстры и критики"), где с одной стороны выступил против тиражирования сюжета в качестве боевиков (ведь не было же этого тогда, но предвидел он это, предвидел), с другой против того, чтобы рассматривать "Беовульф" как исключительно исторический источник, чем тогда поголовно увлекались многие английские историки, утверждая что поэма имеет самостоятельное художественное значение.

Он в частности, одним из первых, по крайней мере, очень настаивая на этом, обратил на своеобразную фишку английского эпоса: в отличие от другого раннесредневековых сказаний "Беовульф" содержит сильный христианский элемент, причем органически вплетенный в повествование. И смерть Беовульфа в финальном поединке рассматривается неизвестным автором как наказание за его прошлые грехи, причем в виде тонких намеков мысль, что богатырь ведет себя не совсем по-христиански и будет за это ему на орехи, прослеживается с самого начала поэмы. Таким образом мотив неотвратимости возмездия придает сюжету напряженность, в то время как в языческом эпосе герой просто мочит направо и налево.

Подогретый статьей Толкиена, "Беовульф" ринулся в мастерские переводчиков, пересказчиков, продолжателей и интерпретаторов. Одним из нашумевших переводов стало творение Хини (1999), на голову которого посыпалось столько стрел, включая Нобелевскую премию, что он не успевал поворачиваться для отражение: ему бы сноровку Беовульфа. В вечном споре ревнителей осовременивания классики и тупорылой верности оригиналу он избрал первый путь, но с определенной натяжкой. Не вводя в действие ни танков, ни самолетов, никакого свермодернового оружия, как в экранизации 2008 года (Викинги), Хини пошел на равноправное присутствие в тексте современного английского языка, включая жаргон, отчего посланники стали "депутатами", толпа, приветствующая богатыря "фанами", поединок с Гренделем "захватывающим шоу". Заметим странность, кому сегодня раздают Нобелевские премии. Не вдаваясь в оценку художественной ценности перевода, можно однозначно констатировать, что он может иметь исключительно внутрианглийское значение. "Зачем переводить мой труд на русский язык? -- отвечал сам автор на вопрос нашего журналиста. -- Для неанглоязычника этот перевод ничего не скажет. Лучше переведите саму поэму". А почему бы и в самом деле не попробовать?:

"Heald ?? n?, hr?se, n? h?le? ne m?ston,

eorla ?hte. Hw?t! hit ?r on ??

g?de bege?ton; g??-d?a? fornam,

feorh-bealo fr?cne fyra gehwylcne,

l?oda m?nra, ??ra ?e ?is l?f ofgeaf,

ges?won sele-dr?am"

"Я выражаю словами мою благодарность Правителю, королю славы, вечному Лорду. За сокровища, на которые я глазел, за то что мне было позволено победить таких монстров для моего народа, прежде чем пришел день вечного сна"

Your rating: Нет Average: 5 (1 vote)