Елинек Э. Писательская анкета

Нарезка из нескольких интервью со знаменитой австрийской писательницей, лауреатом Нобелевской премии по литературе 2003 года, полностью размещенных на http://noblit.ru/content/category/4/124/33
Любимые писатели-прозаики? Чье воздействие вы испытали
Прежде всего своих австрийских. Кого больше, кого меньше -- выделить не могу. Один из моих текстов является даже своего рода перифразом “Легенды о Страже у врат Закона” Кафки. Да и концовка “Пианистки” некоторым образом пародирует завершающую сцену романа “Процесс”, подчеркивая нелепость и невозможность жертвы героини. Женщине в литературе не дано предстать величественной жертвой. В моей книге героиня лишь легко и неопасно ранит себя. Книги русских писателей, и прежде всего великих романистов Толстого и Достоевского, я запоем читала в совсем юном возрасте, однако сказать, играют ли они для меня роль сейчас, я не могу, поскольку великий психологический роман ХIХ века по сути утратил свою функцию вследствие возникновения закрытой системы существования, которая хотя и внушает человеку, что есть по крайней мере, существует потенциальная возможность проявления индивидуального начала, — но в действительности это не так. Вторая реальность уничтожила реальность первую; тривиальные массовые мифы разрушили, заменили собой действительность. Из этого я исхожу в своей работе.
Кто из современных писателей наиболее близок вам?
"Венская группа" (неоавангардистская литературная группа австрийских писателей, существовавшая с начала 1950-х до середины 1960-х годов и ориентировавшаяся на язык как на самодовлеющую знаковую систему, не связанную с реальностью и свободно реализующую себя в игровом и экспериментальном пространстве) сыграла главную роль в становлении писателей моего поколения, ориентированных на языковой эксперимент. И здесь в меньшей степени речь идет о языковой игре, а в большей — о строгом эксперименте с формой. В моем случае на это влияние затем наложилось влияние поп-литературы 60-х годов. Речь идет о языковой традиции позднего Витгенштейна, на которую ориентировалась “Венская группа” и которая у меня соединяется с игровыми формами монтажа языковых клише массовой культуры: газетных “романов с продолжением”, телевизионных “мыльных опер” и так далее. Можно сказать, что я соединяю серьезное отношение к эксперименту, которое было у дадаистов или у их последователей, с игровыми приемами, доводящими до абсурда стереотипы массовой культуры. Мой роман “Мы всего лишь приманка, бэби!” является одним из немногих, пожалуй, даже первым из немецкоязычных поп-романов, в котором находит отражение стилистика “Битлз”, “Роллинг стоунз”, телесериалов, комиксов и тому подобного.
Как вы относитесь к славе, известности, популярности? Что вы думаете о своих читетелях?
Читатель вовсе не должен иметь те же представления о мире, что и я. Совсем наоборот. Но он должен уметь подходить к тем вещам и проблемам, о которых я пишу, без предубеждения. Он должен понять не только то, о чем я пишу, но и почему я пишу так, а не иначе. Почему, например, в моем романе “Похоть” персонажи из рабочей среды изъясняются цитатами из Гёльдерлина, а персонажи из высших слоев общества — тривиальным, клишированным языком толпы. Восприятие не должно быть направлено исключительно на содержание произведений… Я использую авангардные приемы, поэтому мои тексты останутся непонятными, если их воспринимать просто как тексты скандального содержания. Мой идеальный читатель должен быть всего лишь открыт навстречу произведению и готов всюду следовать за мной
Главная черта вашего характера? Писательского
Писательство для меня безусловно смесь двух начал: и сознательного, и бессознательного. Далеко не всё в моих произведениях есть продукт рационального конструирования. Неслучайно в романе “Дети мертвецов” в основе сюжета лежит мистическое происшествие. Как раз “черная романтика” и все непостижимое, страшное, призрачное притягивают меня, вероятно, как своего рода противовес рациональному началу, связанному с просветительской (или политической) направленностью моей мысли. Одно без другого невозможно. Точно так же, как патетическая тональность допустима в художественном тексте только в столкновении с крайне тривиальными тонами, с банальным, разговорным стилем. Я, если можно так выразиться, усиливаю одно за счет другого, как это, к примеру, происходит у Баха в пьесах для органа, в которых ускорение и ретардация, задержка, “снимают” друг друга в постоянстве темпа, — в противном случае все “здание” рухнет — как покосившаяся башня. Я постоянно работаю с цитатами (правда, почти всегда трансформированными!), но цитаты в моих произведениях не суть некая самоцель или нечто орнаментальное, нет, они всегда подчинены некоторому авторскому намерению. Кроме того, с их помощью, особенно в моих пьесах, создается несколько речевых пластов, несколько “мелодий”, лейтмотивов, поскольку мой способ письма представляется мне связанным с принципами музыкальной композиции. Я, так сказать, переплетаю различные речевые пласты и уровни друг с другом, но вовсе не ради некоего языкового украшательства
Какую роль играет в вашем творчестве личный опыт?
В эти три романа, по сути своей скорее реалистические, “вылилось” многое из моего личного опыта. В “Любовницах” я использовала свои знания о жизни бедного сельского люда, знакомой мне по детским впечатлениям, особенно о жизни лесорубов и их семей в той местности, откуда я родом. Эти люди меня очень сильно занимали (и в романе “Похоть”, например), как занимает нас все “иное”, в чем ты сам не можешь участвовать, за чем ты можешь только наблюдать. В основе романа “Отринутые” — реальный факт (в начале 60-х годов гимназист-старшеклассник в канун выпускных экзаменов зверски убил всех членов своей семьи), но мне пригодились мои детские впечатления от той воспитательной методы, которая стремится сделать из ребенка гения, пробуждая в нем анархический протест, что нередко приводит к катастрофе. Обратная сторона этой медали показана в романе “Пианистка” — книге, пожалуй, наиболее “автобиографичной”, по крайней мере в том, что касается взаимоотношений матери и дочери, а также музыкального воспитания, вернее, музыкальной дрессуры. Многие авторы начинают писать, опираясь на собственные воспоминания, а потом постепенно отходят от этого материала. Мне же потребовалось сначала написать несколько книг, чтобы “прийти в себя”, чтобы вообще открыть для себя возможность говорить и писать о себе, а потом я снова покинула эту сферу. В “Пианистке” в центре внимания мать, которая за неимением мужа берет на себя отцовские функции и стремится воспитать из дочери музыкального гения, совершенно подавляя ее личность. Гениальности в дочери не обнаруживается, и она терпит жизненное поражение. В определенном смысле эта история — притча об Австрии и ее обществе, живущих за счет славы своих великих композиторов, то есть за счет прошлого, которое оплачивается подавлением индивидуальности сотен и тысяч безвестных учительниц музыки, пианисток.
Ваше отношение к языку?
Я бы сказала, пожалуй, что мои тексты возникают в точке схождения (в "интерфейсе") мира реального и его отражения в языке. Вторая природа, "отражение отражения", всегда интересовала меня больше, чем первая, — меня интересовало, как реальность переплавляется, преломляется, отражается в масс-медиальном пространстве. Того, что называется аутентичностью или даже индивидуальным действием, не существует, это иллюзия, поскольку вся система бытия слишком закрыта, чтобы позволить проявление индивидуальности. Существует только подражание подражанию. И вот это самое я пытаюсь охватить, поймать на языковом уровне, отрезав ему дорогу к бегству. Простым реалистическим повествованием не добьешься точности, я так считаю. Поэтому я работаю с языковыми и образными клише, я вынуждаю язык обнаружить свой ложный идеологический характер, я, так сказать, подвергаю язык порке, чтобы он, вопреки своему желанию, говорил правду.
Как вы работаете над своими произведениями?
Когда я начинаю писать, в первую очередь мне нужна полная неопределенность. Будучи человеком старомодным, я испытываю в ней необходимость, как в своеобразном стартовом капитале, чтобы, в конце концов, выяснить, куда меня заведет письмо как таковое. Впрочем, не только оно одно. В какой-то момент написанное ловит меня за руку (но в руки не дается, как это ни подло!) и выталкивает наружу. Я теряю устойчивость, но остановиться уже не могу, нужно продолжить, добиться каких-то результатов.
Что мешает творить современному писателю?
Меня откровенно злит, когда я вижу свои книги на магазинных полках, снабженных табличкой “Женская литература”. Таким образом на них как бы навешивают определенный ярлык, ставят клеймо. Если я пишу о женщинах, то в первую очередь потому, что знаю их лучше, чем мужчин, однако я совершенно не приемлю высокомерно-презрительного восприятия проблематики моих произведений как сугубо “женской”. Я по своим общественным взглядам отношу себя к феминизму, однако хочу, чтобы мой литературный труд рассматривали и оценивали на том же качественном уровне, что и литературный труд моих коллег-мужчин. Мои книги — часть литературного мира, а не принадлежность “женского уголка”. Ведь задвигая книги, написанные женщинами, в этот уголок, от них стараются отделаться, “обезвредить” их, так сказать, заявляя: это литература только для женщин. О моих книгах появилось несколько исследовательских работ, и все они были написаны женщинами. Правда, в последнее время ситуация несколько меняется. И все же пока приходится цитировать слова Рут Крюгер: “Редко кто из мужчин видит прок в том, чтобы читать книги, написанные женщинами”
Ваш любимый писатель?
Конечно же Роберт Вальзер, его обязательно следует назвать, он — мой личный святой; я поклоняюсь его умению соединять в текстах комизм с ужасающим трагизмом.
Your rating: Нет