К Л У Б О К

К Л У Б О К
Кавалеру четырёх медалей «За отвагу» - пехотинцу и поэту, дяде моему – Ивану Тимофеевичу Марченко.
1.
На Алтае весна только что просунула одну ногу в степную дверь. Лёд на дорожных лужах хрустел под сапогами, как сухарь на зубах колхозного мерина по кличке Басмач. Сердце хотело, но не смогло выскочить из груди, чтобы бежать впереди старшего сержанта Ивкина. Вот и заимка. За старыми раскоряченными вётлами – бывшая усадьба кожевенного заводика, который в горячей радости разнесли революционные солдаты-крестьяне. Тяжелый чемодан и полный заплечный мешок пригибали к хрустящему снегу отпускника.
«Сидор, забодай его комар, натолкал мыла, иголок, десяток флаконов одеколона, а ещё куски ткани из разбитых венских магазинов. Всем взводом хлопотали, собирая его в дорогу. Отдельный свёрток принадлежал Нине Кадкиной и её дочке…
… Из глаз полетели искры. «Забыл! О сухом колодце забыл. Сократил путь. Чудило. Ничего, ничего, выберусь. До Песчаного меньше километра. Мама уроки проверяет у девочек или на стол собирает. А может, колет лучину на утро». …Круг над головой набухал синевой, переходя от предутреннего липкого фиолетового цвета в рассветный густой шёлк. Ивкин несколько раз пытался подняться вверх, упираясь ногами в противоположную кирпичную стенку колодца. Отдышавшись, сбросил шинель, попробовал вновь. Были бы ноги подлинней, смог подняться. А выше колодец начинал сужаться. Попал. Пётр надел шинель, забил в сапоги запасные портянки. Не получилось. От глухой обиды можно было заплакать, но если бы слёзы помогли выбраться из этого колодца. Помнил его с детства. Когда ловил сусликов с Сидором, заглядывал в холодный мрак, надеясь увидеть воду, но вода не появлялась. Говорили, что в колодец сбросили красные партизаны хозяина кожевенного заводика и засыпали землёй. Председатель колхоза обещал народу углубить старый колодец, но дальше слов дело не пошло. Высокое творило нуждающиеся селяне разобрали на кирпичи. Дыру прикрывали жердями. Несколько раз в колодец падали телята.
Если бы подлиннее ноги. Смог, упираясь спиной в кирпичи, подняться вверх. На два метра. А если подрыться под стену… Удастся вырвать кирпич, потом второй, третий. Чем копать? Болела голова и разбитое плечо. Рыхлая земля легко резалась ножом. Росла горка.
Ивкин открыл банку американских сосисок. Съев две штуки, задумался. Сколько времени пробудет в ловушке. Могут и за дезертира признать. …Ты, что тут жить собрался? Эх, Сибулонец. Придти домой не смог, как следует. Буду рыть банкой. Не лопата, а всё ж шире ножа.
Солнце заглянуло в колодец, высветив кусок полукруглой стенки. Ивкин нагрёб порядочную кучу земли, но добраться до начала кладки не смог. Забил родник, наполняя яму холодной водой. Сначала равнодушно отчерпывал её, но вода стала прибывать быстрее. Руки окоченели. Кладка уходила вниз. Кирпичи были уложены ровно. Трещин и выбоин Пётр не обнаружил. Тогда решил, что нужно понемногу раскалывать кирпич ножом. Беловатые швы крепки. По поверхности нож скользил. Ивкин принялся сверлить шов. Как железный. Молоток бы и зубило, - подумал парень. - У отца этих зубил и пробойников было в кузнецы несколько штук. Сейчас бы очень пригодились. А если сверлить кирпич наклонно, в образовавшуюся ямку можно налить одеколон, поджечь. Кирпич разогреется. Тогда влить воды. Он вполне может лопнуть. Одеколон сгорал быстро, а кирпич пшикал паром и не лопался.
Вдруг стало темно. Раздался знакомый голос:
— Кто тут?
— Сержант Ивкин.
— Сибулонец, — ласково протянул Иван Иванович Фомкин.
— Хотел спрямить. О колодце забыл. Маме скажите, что я тут сижу…
— Зачем нам мама? Вожжами тебя буду добывать. Радая мать будет. Цепляйся. …С чемоданом не вытяну. Привяжи сначала сундук свой. Огрузился трофеями.
— Конём можно.
— Мерин колхозный. Он меня должен возить в район, а не солдат из колодцев вываживать. Я ж теперь председатель колхоза, а не бригадир. Сначала привяжи чемодан. Молодец, что с подарками едешь.
Раскачиваясь, рывками чемодан поднимался вверх. Фомкин кряхтел, радосто матерился.
— Мои подарков не привезут. Полегли под Курском. Схоронены в общей ямке.
— Дядя Иван, вы где, — заволновался Ивкин.
—Некогда мне. Заеду попозже. Опаздываю на совещание.
— Маме скажите, дядя Ваня…
Брякали кольца уздечки. Фомкин пристёгивал к удилам вожжи. Ивкин кричал, чтобы его вытащил заботливый Иван Иванович. Уехал. Ивкин ударил кулаком по стене. «Хочет, чтобы меня мама вытащила. Бросил бы вожжи, сам выбрался. Делов то куча. Неужели, так торопится. Чемодан забрал, а меня оставил. Сейчас мама придёт с соседками…»
…В колодце становилось сумрачно. Ивкин забеспокоился. Нехотя ел сосиски, хрустел ржаным сухарём, выпил воды. «Почему мама не идёт? Тут недалеко. Ну, километр, полтора. А может быть, его волки задрали в степи? Умер в дороге». Всю ночь думал о матери, о сёстрах. Вспоминал…
2
…Друзья давно считали себя взрослыми. Покуривали. Они пошли бы в седьмой класс, но отцов побрали на фронт, поэтому решили, что школа не убежит, а нужно заботиться о младших и помогать матерям.
— На войне знания ох, как необходимы, - убеждал Сидора Панькина и его приятеля Петю Ивкина одноглазый бригадир Иван Иванович Фомкин. – Работу вам найду, работы нынче много без рук осталось. Учиться надо, ребятки. С немецкого сбегаете… Это глупо и неразумно…
-—Все сбегают, - сказал, шмыгая простуженным носом, тщедушный Петя Ивкин.- Мы бы ещё этот собачий язык учили…
— Послали вас в разведку. Ну, допустим. Подползли к штабу. Враги советуются, принимают решение. Вы ничего не можете понять. Не были на уроках. Язык врага надо знать. Знание языка – это удар по врагу. Семилетку, ребятки, надо вам добить. Вечернюю смену можно освоить. Не кончится без вас война. Силён вражина…
— Отступают наши…
— А ты Сидор, опять дрался? Вот вижу рубашку порвал, и зашил плохо. Матери – радость?
— Мы закаливаемся и тренируемся, — сказал Ивкин, кареглазый паренёк в чёрной вельветовой курточке.
— Пётя - без царапин, без шишек и синяков…
— Он, дядя Ваня, тямкий, — сказал белолицый подросток - Сидор Панькин, трогая подбитый глаз. – Ловкий. Как даст, так летишь с копылков. От двоих отбивается. У меня не получается. Я и дрова колю и воду ношу, а сил мало. А он меня запросто поднимает за локти несколько раз.
Весна 1942 года оказалась затяжной. Ветер скучно морщил воду в лужах. Доносил с полей запахи полыни и чабреца. Вразнобой друг перед другом на поветях соревновался поредевший хор петухов. Жители алтайского сельца Песчаный пережили первую военную зиму. Десяток похоронок залетели в дома и саманные мазанки.
Друзья распилили на дрова, припасённые Ивкиным старшим брёвна. В старой бане можно мыться, а без дров тяжело. Морозная была зима. В феврале кизяки стали экономить.
— Отец тебе даст выволочку за брёвна, Сибулонец, — говорил Сидор Панькин, бросая большой нож в торец чурки.
— Мы – на фронт, а дров дома нет. – Ударил кулаком по колену Петя Ивкин, прозванный Сибулонцем.
— Кизяков натопчут, а там и мы с отцами приедем, - принимаясь в который раз точить свой кинжал Сидор. – Я его на фронт возьму. Им дед ещё быков забивал, а дядька Егор на фронт брал, когда воевал в гражданскую у Мамонтова. Это штык от французской винтовки.
— Оставь матери лучину колоть. На войне этого добра под каждым кустом, — сказал Пётр.
— У тебя винтовку выбили, а нож за голяшкой всегда. Не зубами же грызть.
— Я себе наган и маузер добуду, – сказал Панькин. — А ты перестал закаливаться? В сугробах придётся спать. Договорились же. Надо силу копить. Я – камень-пригнётыш уже пять раз поднимаю. Татьянкин, что без ноги приехал, говорил, что немцев разными приёмами обучают. Они все здоровенные и рыжие.
— И нас обучат, — уверенно сказал Ивкин, собирая вытаявшие щепки.
— Посмотрите на Сибулонца. Он хочет учиться, - загорячился Панькин. Макитрой тумкай. Фашисты – не чурки. Надо сейчас готовиться. На войне некогда будет в школу ходить. Надо стариков расспросить, как их учили. Фомкин на финской получил ранение в глаз. Он тебе покажет. Пошли. Девчонки соберут щепки.
3
Парней призвали на службу осенью сорок второго. Панькину не хватало до восемнадцати три месяца, а Ивкину – четыре. Друзья сдержанно радовались, а матери умывались слезами. Сводки с фронтов не утешали. Мобилизовали тяжёлые тракторы и половину колхозных лошадей. Налоги легли на женские плечи гнётом. За букетик колосков Домне Кадкиной дали восемь лет. Её детей намеревались растолкать по приютам. Она доказывала, что собрала колоски на меже, у края дороги.
— Земля-то колхозная, - ухмылялся уполномоченный, не раз приглашавший женщину в берёзовый колок пособирать «ползуниху». Родственников у Кадкиных не было в Песчаном. Известие пришло, что Фаддея Кадкина взяли в плен контуженым. Из плена смог уйти, с раненым немецким офицером. Кадкина помиловали и даже разрешили воевать, но в штрафном батальоне. Он прислал жене и детям письмо, в котором много слов и строк чья-то заботливая рука замарала чёрно-зелёной краской. Штрафнику ответила соседка, дескать, полномоченный манил Домну в колок, а она искровенила ему рожу. За это он её выстерег с зелёными колосками. Осудили. Уполномоченный имеет фальшную справку об инвалидности. Солдаток и вдовух топчет, каку хочет. Нет ему укорота. В лагере нормы большие, а хлеб сырой и кислый. Нужно его печь на костре, иначе заработаешь язву в желудке. Через месяц, когда начался сенокос, уполномоченного нашли в берёзовой рощице висящим на берёзе, в спущенных брюках, но совсем без мужского отличия. Наехали следователи, опросили всех, а никто ничего не знал.
Вести из дома Ивкин, и Панькин получали регулярно. Учебный полк сначала поселили в Бердске, а потом перевезли под Омск. Шли месяцы, тягучие, как свежий мёд. Сладкой служба не была. Гоняли мальчишек с полной выкладкой. Марш-броски, стрельбы, политзанятия, наряды, караульная служба, строевая, тактическая. На второй день разбитной солдатик из Михайловки посетовал на то, что хлеб, как глина, кислый – вырви глаз. А у тром на построении его выкликнули из строя. Три дня Мишка Старухин почистил отхожие места. Больше его Ивкин и Панькин не видели.
Норма продовольствия была такая, что высокий Ванька Зорин и такие же «гренадёры» под два метра шатались от голодухи. Одеваясь в предбаннике, Зорин упал и разбил лицо. Была комиссия. Были разборки. Повар оказался крайним, и его отправили на фронт. Командира полка понизили в звании, а те, кто воровал, остались на местах. Меню тоже осталось прежним, но перловой каши стали давать больше.
Однажды на привале, когда уставшие солдатики лежали в сухой пожелтевшей от зноя траве, Панькин спросил, увидев у друга клубок суровых ниток:
— Настин?
— Ну, - кивнул Ивкин, представляя лицо девушки, вспоминая голос её: «Этот клубок тебя ко мне, Петя, приведёт. Брось его, он покатится и через все бои сохранит тебя. Я молитву написала бабушкину, а на листок нитки намотала. Ты её выучи наизусть и всегда повторяй». Петька поделился с другом молитвой, как последний сухарь разломил. Сидор сначала улыбнулся, комсомолец же, но молитву тихо переписал ещё в поезде. «Живые в помощи, вышнего в крови, речет Господи…»
— Мне Нина ничего не подарила. Отец её в штрафном батальоне. Мать посадили. Пятеро у неё на руках. Картошки много запасла, а корову забрали за налоги. Соседка посоветовала взять на квартиру эвакуированных, чтобы детей не отправили в детские дома. Она вчера написала в письме, что тётки попали коварные. «За картошку платили сначала, а потом стали варить без меры и без спроса. Чистят толсто. Тыкву со свёклой парят каждый день. Своих детей кормят, а сестёр не приглашают за стол. Что остаётся, то прячут в большой комнате. Туда их не пускают, но приглашают товарок пить самогон и петь песни. Так, что им приходится спать на печи и на полатях».
— Дом у Кадкиных большой, — задумался Ивкин.- Ты напиши своей матери, а я — своей, чтоб они этих тёток приструнили. Семена городские поедят, и садить будет нечего. Сегодня напишем. Если бы ты женился, то их не тронули.
— Нинке восемнадцать. А мне два месяцев не хватало тогда. Не записали бы. Через месяц исполнится только. Что нас на фронт не отправляют? Сколько можно в этих землянках куковать, – раздражённо сказал Сидор Панькин.
— Говорят, что будто бы на Дальний Восток пошлют. Там японцы хвост подняли.
— Петьк, а с одного раза дети бывают?
— Незнаю. Спроси у Ваньки из Углов. Он говорил, что мать у него фершалиха. Ты думаешь, что может у тебя ребёнок получится? А мне Настя сказала, что лучше после войны детей заводить. На войне могут и поранить или совсем убить.
— Нинка поэтому и согласилась. … Не понравилось. Ей тяжело было терпеть. А я не знал, что так бывает. Парни не говорили.
4
Утром следующего дня никто не пришёл к колодцу. В творило опускались витые жавороночьи трели. Пётр сверлил кирпич, пытаясь его раскрошить. «Хорошие делали кирпичи». Крепкие. Только небольшую выбоину смог выдолбить сержант-отпускник. Никто не спасал его. «На чемодан позарился Фомкин. Мог сказать матери или ещё кому. Не сказал. А если, в самом деле, умер. Никто не узнает о нём. Придётся умереть тут. С голодухи. Нужно выбираться самому. Нужно что-то придумать. Как-то сделать ступеньки. Но как их делать. Попробую скрутить верёвку из одежды. Есть ткань… Уехала ткань. А была бы хорошая верёвка».
Услышав стук копыт, Ивкин принялся кричать.
— Чего орёшь. Слышу. На вот. Поешь. Картошка ещё тёплая и пышки. На сале. Приболел. Контузия и раны старые …Маму не видел твою. …Не сказал. Завтра вытащу тебя, если Нюра согласится со мной опять жить. Ивкин твою мать силодёром взял. Она уже тобой ходила. Затращал. Мать твоя из большой трудовой семьи была. Почему-то считалась зажиточными. Это так твой батя говорил на каждом углу. Обещал активист помочь, чтобы не кулачили её семью, чтоб не сослали. Понял? Сынок. …Мой ты сын.
Пётр молчал. Не понимая, что сказал Фомкин. Мама говорила, что семья была большая – восемь душ. Лошадей только три. Земля рожала плохо.
— Любили мы друг друга. На вечерках в играх друг друга выбирали. Я ей подарки делал. Приглядистая была девушка. Ивкин настырничал. Козырял, что воевал, что ранен был. Пугал Нюру, что скоро её семью отправят в Нарым. Сибулонец. Одно слово. Бог покарал. Не я на него донёс. Продавщиха из лавки. У неё постоянно уполномоченные на постое стояли. Она по злу и сообщила поночовщику своему. Перекрещусь. Отец твой посулами заставил Нюру жить с ним. Кулачить семью твоей мамы было не за что. Так вот жизнь повернулась. Отец мой был против Нюры. Невесту хотел зажиточную. А мы о свадьбе говорили. Убежать хотели в город к моему дяде. Не успели. Отца моего арестовали. Меня хотел отделить, но не успел. Увезли нас в город. Дядя откупил нас. Но время шло, а когда мы вернулись из под ареста, твой отец силодёром склонил Нюру к себе. – Фомкин замолчал, сморкаясь. — Мой ты сын, Пётр. И дерёшься ты хорошо, как мой отец. Он первым был бойцом на улице. Наш край всегда побеждал. Ты тоже двужильный. Отец на спор десять пудов на мельницу отнёс. Ивкины – коренасты, ширококостны, а ты в нашу породу. Мал и удал. Ивкин раз в голицу свинчатку вложил и мне челюсть сломал в трёх местах, когда на масленку на кулачки бились – стенка на стенку.
— Врёте вы всё. Мой отец…
— Люблю я Нюру по эту пору. Всю жизнь её любил. Поэтому и просил тебя не оставлять школу, чтобы ты на фронт ушёл грамотным. А грамотный боец – умный боец. Петя, сынок, помоги мне, я помогу тебе. Как её уговорить, чтоб сошлась со мной и не знаю. Женился я потом, когда твой отец Нюру подкараулил. Пришлось ей согласиться, чтоб семью не раскулачили, чтобы живот прикрыть. Я в городе с отцом был под следствием. Отец твой тогда шибко высоко взлетел. С красными флагами ходил по деревне. На разные посты его ставили. К его мнению приезжие представители прислушивались. Меня потом отец заставил жениться. У командира петроградского отряда по выколачиванию из крестьянских сусеков пашеничку, заболела дочь Мой родитель и взял её к нам. Тоже боялся за своё добро. Мне тогда было на всё наплевать. Жил отец хорошо. С братьями зимой делал в городе, кошевки и тележки рессорные. Я думал, что в трёх картузах к обедне никто не ходит. Два полушубка враз не надеть…
— Дядя Иван, вынь меня. И тогда говори. Мне тут дышать нечем стало.
— Это ты должен знать… Эх, сынок, сынок…
— Брось верёвку или вожжи. Сам вылезу.
— Ты сначала меня должен понять. …Отпоили Олечку молоком. Загладили чахотку. – Вздохнул Фомкин тяжело. – Было, было. Родила она мне двух мальчиков Бориса и Глеба. Ты их знаешь. Отличники. И на тебя похожи. Похоронки враз принесли. Один ты у меня теперь.
— Кинь вожжи. Замерзаю, — взмолился Ивкин. – Отец так не сделал бы.
— Вот тебе бумага и карандаш. Напиши записку матери, что болен Скоро поправлюсь, мол, когда ты мама, выйдешь замуж за дядю Фомкина.
— Меня за опоздание в штрафники запишут из-за тебя.
— Что стоит? Две строчки всего-то.
— Фашист ты. Крыса тыловая…
— Не будешь писать? Не сын ты мне. Твердолобый. Сибулонец. Чистый. Надеялся, что ты мне помощник. Я бы и тебя вытащил… А может, сынок, подумаешь… От Ивкина давно нет известий…
Пётр швырнул нож в лицо склонившегося Фомкина. Он успел откачнуться. Нож задел плечо и упал обратно. Мужчина заплакал. Заскрипела, застучала телега, попадая колесами в ямки. Светило зло апрельское солнце. Из деревни доносило петушиные песни. Отпускник подбросил в творило клубочек, который подарила Настя.
5
Ночью на глухом разъезде полк залез в теплушки, пахнущие лошадиным навозом. В Тюмени долго стояли на переформировке. Друзья на фронт не попали. Два отделения разгружали вагоны с запасными частями к орудиям и автомобилям. Через неделю им пришлось грузить вагоны с продовольствием. Панькина и его приятеля приметил начальник ремонтных мастерских – «рембата». Образование у них было почти среднее, а главное — они были старательными и умелыми. Пётр – сын кузнеца — быстро научился разбираться в схемах электрооборудования автомашин и танков. Сидор с помощью хитроглазого старичка освоил газосварку.
— Не видать нам фронта, – сказал как-то Ивкин. – Война кончится, а мы тут будем в мазуте возиться.
— А зачем ты, голова осиновая, полез к токарному станку? – проговорил Панькин. – Теперь будешь ещё и гайки точить.
— Сам-то - не помогал бы мужику регулировать топливную аппаратуру, так и не поставили бы помогать. Отцы на фронтах, а мы, как тыловые крысы.
— А давай, Сибулонец, напьёмся…
— А лучше солярку махнём на самогонку, - подскочил Ивкин.
Старшина, поймавший друзей на краже, удивился – солдатики не умоляли его замять событие, не старались выкрутиться. Вели себя странно.
— Под трибунал захотели, паршивцы! Завтра вам будет трибунал.
Как только старшина вышел из цеха, Панькин радостно воскликнул:
— Ура! На фронт!
— Ты молодец, Сидорок. Ладно. Не у Проньки…
Через час старшина докладывал начальнику ремонтной базы, что сибирячки сменяли солярку на самогон, но пить, почему-то не стали. «Обрадовались, когда я их поймал у забора с бутылкой». Юрий Николаевич Волков поскрёб лысину. Он понимал, что солдатики будут отправлены на фронт, а кто будет точить болты, варить кронштейны и катки. Он вызвал хитрованов.
— Умники нашлись тут. Не получится. Я тут пять рапортов написал. Вы тут такой урон нашим немцам наносите, что трудно сказать. Вы за целую роту воюете. Тут отремонтированные танки, сколько врагов уничтожат? Считать даже нечего. Только за один бой сотню подавят гусеницами, три сотни из орудий и пулемётов положат. Понятно тут?
Парни задумались. Логика в словах командира железная была.
— Нам бы на фронт. А то и войне скоро капут, - проговорил невесело Панькин. Майор оглянулся по сторонам и показал на карту, на которой флажками отмечалась линия фронтов.
— До Германии ещё на карачках переть, мои вы хорошие.
Друзья переглянулись. В самом деле, воевать ещё долго придётся, пока до границы фронт дойдёт.
Перед ноябрьским праздником на одном из построений зачитал замполит благодарность за умелые действия по ремонту боевой техники, а Ивкину и Панькину присвоили приказом звания старших красноармейцев. Молодые ефрейторы не знали, что им делать – радоваться или печалиться. Контуженного рыжего Лёху Кулика из Топчихи нашла медаль «За боевые заслуги». Обмывали награду и звания. Пили какую-то вонючую дрянь, слитую из искуроченного трофейного самолёта. Друзья отказались от выпивки, но огурцы и капусту уплетали по-стахановски.
— Эх, Сибулонец, не везучие мы тут люди. – Передразнивая Волкова, говорил курносый Сидор. - Особый отдел тут заинтересовался нашими. От нас и не пахло. А теперь всем им путёвка на фронт, а мы опять тут крыс гонять из-под самоходок.
6
Сибулонцем Петьку дразнили с детства. Его маму звали в деревне Сибулониха, а сестёр – Веру и Надя – Сибулонята. Прозвище прилепилось давно. …На столбе перед правлением колхоза «Красный пахарь» повесили на жердину радио. Это Лазарь Глухов с комсомольцами сделал приёмник и усилитель. Кузнец Ивкин Анисим как-то в керосиновой лавке, сделал замечание продавщице, любившей анализировать деревенские новости: «Отпускай керосин, а не болтай, как радио». За это сравнение, дошедшее до нужного человека, отмерили бывшему партизану пять годков ударного труда на главной стройке социализма. Естественно, лишили в правах семью. Даже Надя, родившаяся после отбытия главы семьи и лучшего кузнеца округи на строительство очень важной железной дороги, была лишенка. Ей не разрешалось брать в зыбку книги в избе-читальне, посещать ползком концерты в клубе и многое другое. Через год директор школы Сергей Гордеевич Ерхин – старый большевик-подпольщик, приехавший на Алтай из Петрограда для организации коммун, - отстоял детей Ивкиных. Петьке и сестре разрешили учиться уму-разуму, но ни в пионеры, ни в комсомол детей не пускали.
Через три года Ивкин с довольным усатым лицом и жёлтым рондолевым зубом вернулся в свою закопченную кузницу, смачно рассказал, что на стройке работало много алтайских крестьян-единоличников, в том числе и узники Сибирского лагеря – СибЛага. Ивкина реабилитировали, разобрались, что слова кузнеца и партизана не нанесли особого вреда новой справедливой советской власти. Ивкин хвастался, что самый главный начальник просил остаться на стройке и семью перевезти. Он подковывал не только лошадей, но и ставил в рабочий строй автомашины, которые возили большое и малое руководство. Начальник стройки жил с семьёй в вагоне, в котором было отопление, тёплая уборная и даже электрическое освещение. Трубы ржавели, титаны прогорали. Всё это хозяйство Ивкин умело ремонтировал. Селяне в отместку за то, что он дважды ел немыслимо вкусные котлетки, один раз выпил с инженерами казённую водку, прозвали его Сибулонцем. В деревне почти у всех были прозвища. Некоторые и произносить гадко, не то, что написать, а Сибулонцы – не так уж и срамно.
…Ивкин решился донести на самого себя. Улучив момент, припёрся в особый отдел и, волнуясь, сказал, что он сын врага народа, которого судили и отправили в лагерь. Сказал, что регулярно спускает из баков солярку и меняет на самогон. Дело вмах было открыто. Разжаловали парня. А Петька козырем ходит. Он – доволен — скоро на фронт.
— Ты не друг, а Антонов кобель. – Сказал Панькин. Его бледное личико стало ещё бледнее, а веснушки можно было легко сосчитать. Острый птичий носик задиристо заострился. – Мог бы и на меня наклепать особистам.
— Ты – комсомолец. Твои дядьки партизанили. А я – сын врага народа. – Но ты много не ври на себя. Можешь загреметь в лагерь. – Радовался Ивкин.
— Моего прадеда Антипа Владимировича Панькина и деда Андрея ведь тоже высылали. Я – забыл. И деда Егора тоже высылали. Он покритиковал начальство.
— Это дальняя родня. Твоего отца не высылали. А прадед и дед - не считается. Тебя приняли в КИМ, а меня и сестру лишили. В клуб не пускали.
— Петя, но твоего отца оправдали и разобрались. Ты сам не захотел в комсомол вступать.
…Представитель военного ведомства мотнул головой, как лошадь, отгоняющая слепней, увидев знакомых ребят в комбинезонах.
— Вы не моего подчинения. Кадрами не занимаюсь. Испытываю броню. Никого на фронт не отпускаю. Такая резолюция. Вы – ударники. Каждую неделю перевыполняете план. Забирайте свои заявления.
— Вы же обещали,— тихо проговорил Панькин.
— Вы сказали, что если мы за неделю с ребятами соберём по танку сверх обязательства, то вы поможет нам. И через два месяца…- заступил дорогу Ивкин.
— Что ещё! – подбежал инженер. – А ну прочь, сопляки…
— Ничего я не мог обещать. Я ж не предполагал…
— Говорили, что Анатолий Иванович Липовка слов на ветер не швыряет, — сказал Панькин грустно.
— Могу вам отпуск походатайствовать. Один на двоих, – сказал инженер.
— Сидору. У него жена девочку родила. Пусть едет. Помогите ему.
— Панькин. Завтра поедете. Трое суток получите без дороги. Эх, пацаны вы мои. На фронте убивают…
— Слышали мы и это, — вздохнул Ивкин. – Вы же слово дали. Когда мы были у вас последний раз. Второй год нас дурите. Соберём танк и убежим на нём.
Но обещанного отпуска не получил никто. Подполковник Липовка исчез. На его место заступил пожилой суровый дядька, который ходил по цехам с охраной, так как собирали новую модель «тридцатьчетвёрки». Испытывали. На полигоне за городом ухали выстрелы и раздавались пулемётные очереди. Сидор Панькин и Петя Ивкин поняли, что Анатолий Иванович или пошел на повышение, или его разжаловали и отправили туда, где Макар телят не пас. Завод работал в три смены. Люди уставали и спали в душных теплушках. За нарушения трудовой и производственной дисциплины спрашивали строго. За брак наказывали. Фронт требовал много новых сильных боевых машин.
7
Усталый от холода, обозлённый, отпускник пересчитал припасы, полагая, что придётся жить какое-то время в колодце, пока не сможет выбраться и раздавить тыловую крысу – Фомкина. «Надо было не психовать, а согласиться с предложением этого гада ползучего. Написать записку маме, а уж потом, когда б выбрался из этого каменного мешка, всё рассказать. Напрасно загорячился, напрасно обозвал этого молчаливого мужика. Может, он и правда любит мать. Может, и впрямь он его сын. …Месяц смогу протянуть тут. Тушенка и консервированные сосиски, которые вёз сёстрам и маме, поддержит какое-то время. Хлеб кончился, но есть немного серых сухарей, есть пять кусков сахара. Есть вода. О смерти думать не буду. До дома два шага. Отсюда и крыши видать. Сюда он бегал собирать берёзовый сок, драть щавель и слизун. Осенью в берёзовом колке было много грибов. Что-то нужно придумать. Беречь спички. Есть буду только вечером. Должен быть выход из этой ситуации».
Ивкин обнаружил на дне большого мешка пять винтовочных патронов. Решил добыть порох, обсыпать запасные портянки, скатать, привязать банку с землёй, поджечь и выбросить наружу. Дымящиеся тряпки могут привлечь внимание. Неподалёку поле. Увидят дым. Должны же ребятишки придти за берёзовым соком. Если патроны завернуть в портянки. Они вполне могут выстрелить. Это же сигнал.
После четвёртой попытки тлеющие портянки смог подбросить вверх, и они остались на краю колодца. Пётр сидел и ждал выстрелов, но их всё не было. Запах горелой ткани не выветривался. Видел дым. Ждал, когда температура воспламенит порох или капсюля. Патроны взорвались. Обрадовался. Первая победа. На выстрелы могут придти любопытные. Он услышит шаги. Будет кричать.
Ивкин сделал несколько приседаний и решил обследовать каждый шов, каждый кирпич. «Если сможет раскрошить хоть один, тогда выдернет второй, третий, будет постепенно разваливать кладку, делая ступени к свободе. Мокрые кирпичи должны быть мягче. Они напитались за много лет влагой». Пётр сунул руки в воду и принялся ножом ковырять шов, потом кирпич. Он не ошибся. Хотя руки замёрзли, смог углубить выбоину. «Только бы не сломать нож. Нужно очень аккуратно. Спешка не нужна. «Крошится кирпич. Крошится, - ликовал старший сержант. – Вот и кусочек шва удалось выколупнуть. Как замёрзли руки. Ничего не чувствуют. Нужно передохнуть. Нужно согреть». Пётр сунул ладоши за пазуху. Посидел несколько минут и опять взялся за работу.
С журчащими трелями жаворонков донесло и детские голоса. Ивкин прислушался. Тишина. «Поблазнилось. Схожу с ума. Нет. Кричали дети. Он их слышал». Ивкин тоже стал кричать. На куске жёлтой бумаги написал крупными буквами: «ПОМОГИТЕ. Я – В КОЛОДЦЕ». Насыпал в пустую банку земли, вставил бумажку в щель и подбросил вверх. «Каких-то пять метров, а может быть шесть. Как их покорить? Вот уже и бок не болит. Стало теплее. Выберусь. Всеравно выберусь. Я не останусь тут. Ни за что. Мама ждёт, сёстры ждут. Настя. Они должны чувствовать. Он же рядом. Очень близко».
Ковыряя ножом кирпич, Пётр прислушивался. Не доносятся ли голоса.
Работал в полумраке, в темноте, пытаясь расправиться с первым кирпичом. Счастливым уснул. Есть! Начало положено. Завтра победит колодец. Завтра будет настоящая работа. Завтра придёт домой. Хватит сил разобрать кладку? Должно хватить. Думал, Пётр засыпая.
В утреннем сумраке Ивкин быстро ел холодное мясо. Представил, как будет складывать кирпичи, чтобы получились ступени, как будет ковырять землю, насыпая у стенки. Не успел вырвать второй кирпич, как донеслись голоса и топот ног. Кто-то бежал к колодцу. Хотел закричать, но от волнения из горла выползло гусиное шипение.
Свет померк. Кто-то склонился над творилом.
8
Батальон таял с каждой атакой. Прорывавшиеся из окружения остатки разных гитлеровских частей били из орудий, засыпая мелкие окопчики на края озимого поля у небольшого хутора. Тылы отстали. В поредевших ротах кончились противотанковые гранаты, не было снарядов к сорокопятимиллимитровым противотанковым пушкам, а о патронах и говорить нечего. Делили последние запасы. Слева тоже шёл бой. Справа за брусчатой дорогой возвышались горки, на склонах которых, в зелёном мареве распускающихся деревьев, просматривались краснокирпичные крыши домов и домиков, а позади батальона был двухарочный мост. К нему и стремились гитлеровцы.
— Хоть бы пару бутылок, - бормотал Ивкин, снаряжая диск ручного пулемёта.
— Тебе с самогонкой? – вынимал обоймы из вещевого мешка Сидор.
— Хоть бы и со спиртом. Пожог бы один и легче стало. Передавят, как тараканов.
— Моей Любушке завтра два года исполнится. Ванька говорил, что с одного раза дети не получаются.
— У нас не в Углах, — сказал Ивкин. – Башку не высовывай, отец. А то придётся мне твою Любушку удочерять. Опять полезли.
Панькин стрелял из двух винтовок. Не признавал другого оружия. Даже немецкий пулемёт МГ-34 считал тяжелым и не экономичным. Пока одна винтовка остывала, менял позицию, пускал пуля за пулей из другой. А стрелял он артистично.
— Сначала офицеров нижи. Гляди по выправке, - учил младший лейтенант Титичкин — кривоногий, коренастый командир взвода, из семипалатинских казаков.- Маскируются под рядовых. Коли шибко худой или пухлощекий – твой. Трубу надо добыть. Комбат тебя к ордену представил. Поди утвердят. Ты у нас с Петром пока без орденов. — Комбаты – в госпиталях, а списки в штабах. Ивкин тоже хорошо стрелял, но сбить пуговицу с вражеского мундира мог только Сидор.
Короткое затишье. Запасливые снаряжали диски. Алчные обшаривали трупы на нейтралке, надеясь разжиться ценной вещицей. Вот уже месяц, как в четвёртой роте началась часовая лихорадка. Часами менялись – «на слух» и «неглядя». На часы меняли альбомы с бесстыжими девками, пистолеты и другие вещицы, имевшие к военным действиям отношение приблизительное или никакое. Находились и такие солдатики и сержанты, которые жутко интересовались серебряными портсигарами, перстнями и даже брошами с разноцветными камушками. Пётр и Сидор при удобном случае набивали мешки патронами и гранатами – «военным инструментом», без которого не особо повоюешь. «Старики» их учили, а те прошлись не по одной войне: «Без сухаря можно воевать, а без гранат – не всегда. - Берегите патроны, а тушонку «мерикане» привезут». Друзья больше интересовались пистолетами, чем чужим добром, которое когда-то принадлежало живому. Не пили и трофейный шнапс, от своих законных «наркомовских» не отказывались, но меняли на сахар и тушонку. Друзья не курили, и проблемы с табачком у них тоже не было.
— Чего, Сибулонец, шьёшь? – углубляя окоп, спросил Панькин.
— Наживки на танки, - ухмыльнулся Пётр. – Где я мины видел?
— Ну, ты Архимед. Я – не сообразил…
— Чего не сообразил? – теперь удивился Ивкин.
-- А то. Мину ударь по капсюлю и кидай, как гранату. Не хуже противотанковой. За милую душу можно танк подорвать. Голова у тебя, Петя. Зачем тебе клубочек понадобился?
-- Смотри. Я в сумку накладываю мины, привязываю «эф-1». Как только танк наезжает на сумку, дергаю, чека освобождается и взрывается граната. Мины детонируют. Танк опрокидывается. – Объяснил Ивкин.
— Танк ещё должен наехать.
— Вон там в развалинах теплицы поставим разбитую пушку. А мины поставим веером. Они к мосту рвутся. В Вену хотят проскочить. А если мне будет некогда, так ты стрельнешь по мешку.
— Незнаю, Петя, незнаю. Ты нитки делай вдвое. Крепче. Гранаты надо пособирать у соседей. Вон сколько полегло в виноградниках. Чьи-то дети…
— Сколько твоих? – поинтересовался Титичкин. – Запиши, комсорг…
— Не считаю. Некогда. Чем хвастать? Трудно промахнуться. В рост идут. Вон из-за сарая флагами замахали. Похоронная команда. У них обед. Наша кухня и горошницу не сварила. Дядя Яша опять не варит кашу.
— Снаряд попал в поддувало. Контузило повара, — сказал замполит Левинсон, — сейчас раздадут по отделениям «ВТС» – водка, тушенка, сухари.
— У меня от ржаных сухарей изжога замучила, - сказал маленький солдатик с двумя медалями «За отвагу». - Кто мою водку возьмёт на постой за кусок сала?
— Тушёнка бийская? – спросил Ивкин.
— Обрадуешься. Второй фронт. Сосиськи. Сладкие. Привыкай, славяне, — пробурчал Титичкин. – Взводный! Остаёшься за меня, комбат вызывает. Комсорг собрание хочет провести с Левинсоном. Не глупите без меня.
Мальчишки из похоронной команды, видя вывернутые карманы убитых, ругались в сторону обороны батальона, покрикивая:
— Иван, зачем часы брал? Ешь суп. Дети часы получат отцовы. Детей обворовал, Иван.
— Кто наших детей топил, на Ладоге? Пароходы с красными крестами были. Я вам припомню, - почти выкрикивал Ивкин.
— Капут Гитлер! Иди сюда – ком, ком. Не сдашься, Сидор всех перестреляет, – дурачился взводный – Иван Лопаткин. – В Берлин идём. Бросай автомат, пацаны.
— Что за болтовня? – пришел Левинсон и комсорг Тимошин.
— Агитируем, чтоб сдавались, – пояснил маленький солдатик с двумя медалями - Ванёк Быховец. – Не понимают рыжие…
***
Подкатившие по брусчатой дороге четыре зенитных установки с прожекторами, электростанцией и прочей противовоздушной мурой плавно скатились в глубокий кювет и ударили по танкам и пехоте в самый критический момент. Два танка загорелись. Самоходка, расстилая гусеницу, крутнулась и замерла. Залёгшие немцы поняли бессмысленность или получили приказ сдаваться, подняли огорчённо руки. Скорострельные зенитные орудия, установленные на платформах тягачей, выползли на дорогу. Из кабин, из будок высыпали на дорогу женщины.
— Девки, - радостно ощерился губастым ртом Титичкин, зажимая чернеющую от крови гимнастёрку на предплечье. – Ну, молодцы. Вот помощницы. Влупили, так влупили.
— Славяне, хорошо считайте пленных! – звонко прокричала статная, но рябая майорша, сверкая орденами и медалями, плотно разложенными на обширной груди.
— Гарное монисто, - улыбался ротный.
— Низкий поклон вам, девоньки, - подошёл с пулемётом худой и грязный комбат Горелкин.
— Где ваша медслужба? Скидывай гимнастёрку. Не стесняйся. Навидалась вашего брата покалеченного… Девочки! Пакеты, салфетки, спирт, огурец… Мужчины, умываться. Что девушек ни разу не видели?
— Таких геройских еще не видели, – сказал замполит Левинсон, и начал прихорашиваться.
Майор ловко бинтовала плечо. Увидев на лице Ивкина восторг и внимание, спросила:
— Откуда будем, мальчик? – Пётр смутился, тихо ответил. – А мы - Новосибирские. Родня. Я – в Бийске три годика жила. За растрату жильём обеспечили. Подруга воровала, а присели вместе. У вас, поди, уже яровые начали сеять? Дочки, проверить матчасть, подтянуть, долить радиаторы, угостить пехоту борщом и пловом. – От женщины пахло редиской и водкой. Походила тётка на мать, и Петьке захотелось ткнуться ей в грудь и заплакать, как в детстве. Когда отца отправили на «заработки», а уличные пацаны дразнили и не пускали играть в футбол, хотя он бил по воротам лучше всех.
К мосту потянулись штабные автомобили с конвоем, танки и даже мощные самоходные орудия.
— Где же вы были? – заматерился Горелкин, - Когда нас топтали танками? Даванули бы вместе.
— Приказа не было, - сказала женщина, помогая ротному надеть новую гимнастёрку.
— У вас был приказ? – спросил комбат Горелкин. – Назовите себя и номер подразделения. Буду ходатайствовать…
— Пустое, - сказал женщина, - Это наш мост. Нам его охранять теперь от налётов. Своих отметьте ребят. Мы выручали чьих-то мужей не за награды. Ешьте. Остынет. Оля, не жалей сметану. Такого борща они, может быть, никогда не попробуют. Украинский. Бабушкин рецепт. Плов – рецепт дедушки нашей казашки - Умыт. Надежда по-русски значит. Не прячься, красавица. Я бы и немчиков покормила. Мальчишки – голодные. Гонят их на нас, хотя понимают – конец у войны один.
Уставший и окровавленный батальон, уже состоявший только из двух полных роты, сидел и лежал у котелков. У полевой кухни ещё стояли бойцы. Тут же выдавал водку и сухой паёк дядя Яша с перевязанной головой. Хоронили убитых, грузили раненых в американские «доджи». Под каменным арочным мостом уже стирали гимнастёрки аккуратисты, перевязывали раны и спали в тени машин бойцы. Слышались весёлые взвизги девчат.
— Комбат, переведи ко мне вон того сибирячка, – сказала женщина майор. – Ранило водителя. Катя с трудом справляется с тягачом. Вон того. Красиво кушает, паренёк. Нельзя нам без мужика…
— Этого не могу, – облизывая ложку, сказал комбат Горелкин с улыбкой. – К ордену представлю. Два танка подорвал. Сейчас…
— Дай ему отпуск, комбат, пусть домой съездит. Пока он доберётся до Алтая, пока обратно, а там и войне конец… Будет парень всем своим полным комплектом женок любить. Плюнь на орден. Жизнь ему будет самой большой наградой. Немец злой. Резервов нет.
— Комсорг Тимошин, объявите построение. Все пищу приняли. …Всем объявляю благодарность, сержантов —-Панькина, Быховца представляю к орденам Славы. Младшего лейтенанта Титичкина и старшего сержанта Ивкина за самоотверженные действия в боях за нашу Советскую родину с гитлеровскими оккупантами награждаю отпусками. От меня и всего батальона низкий поклон нашим спасительницам и лично поклон майору Татьяне Васильевне Куриловой. За борщ и плов огромное спасибо. Приказом номер пять закрепляю за дивизионом ПВО Николая Ивановича Немыкина. - раздался шум в рядах женщин и девушек. – Ничего, дорогие, старый конь борозду не портит.
— Да мелко пашет, — раздался писклявый голосок.
***
Утром бойцы отдельного, всё ещё лыжного батальона Горелкина втянулись в затяжной бой в предместье Вены. Курортный городок был нагло красив даже после налётов авиации. Одуряюще цвели сады. Белые и кремовые полотнища извергали потоки такого аромата, что он полностью подавлял все запахи войны. С трудом выдавили пьяных горных егерей на окраины.
— Петька, смотри соседи пришли в гости, чего-то тащат с нашей территории.
— Славяне, там склад, - подошёл маленький солдатик с двумя медалями. Пошли побачим, что там происходит. Что-то в котелках прут. И без нас.
— Куда? – подбежал комсорг Тимошин. Левинсон на собрание собирает. Быховец, куда народ блатуешь?
— Товарищ, старшина, кухня опять потерялась. Опять дядя Яша себе что-нибудь перебинтует, а суп варить не станет. Не к девчонкам на ужин идти. Первый батальон что-то из склада прут, — сказал Ивкин.
— Мы быстро. Разведаем и будем на собрании, - проверяя диск автомата, сказал Быховец.
— Иван, под твою ответственность. Ну, пойду. Чтоб без мародёрства. Накажу.
В большом подвале-тоннеле, заставленном бочками и бочатами, светили электрические лампочки. Пахло вином. С котелками и банками спешили навстречу солдаты из других рот.
— Славяне, шире шаг. Сейчас охрана приедет. Успевайте.
Под ногами текло вино. Из простреленных бочек били ароматные струи. Парни пробовали вино, делая по глотку из котелков.
— Кислое какое-то, — сказал Ивкин.
— Пойдём дальше. Надо было спросить у наших, где они наливали.— Проворчал Иван.
— На фруктовый квас походит, — вытирая подбородок, сказал Панькин.
Бойцы дошли до последней, самой большой бочки. Принялись пробовать вино, но вдруг сверху стрекотнул автомат и что-то брякнуло об пол.
— Граната! – крикнул Быховец, бросаясь под бочку. Взрыва не последовало. Друзья обошли бочку, заметили какое-то движение наверху.
— Гер, руки поднимай. Свои хенды до горы! – кричал Ивкин. – Ты у меня покидаешься грантами. Войне капут. Зря с уроков сбегали. Где-то был разговорник у Тимошина.
— Не хочет, курвин сын. Плачет. Сибулонец, отвлеки. Стрельну. Каску в него кинь. Иван, оставь лестницу. Спрыгнут сами.
Молодые симпатичные парни, почти школьники в мешковатом обмундировании сдались, когда Панькин выстрелами из трофейной снайперской винтовки выбил у них из рук автоматы.
— Что с ними делать. Жалкие. Грязные. - Оглядывал пятерых солдат Ивкин. – Не стало гонору.
— Их и за врагов неудобно считать, — сказал Иван, обыскивая старшего по званию. Пленные принялись о чём-то спорить. Коренастый парень что-то приказывал, на чём-то настаивал. Двое других не соглашались, один перебинтовывал перебитые пальцы и по-щенячьи скулил, повторяя одно слово.
— Это и совсем не фашисты. Их мобилизовали. Австрияки, – сказал Быховец, заталкивая в карманы документы пленных.
Вдруг австрийцы дружно набросились на Панькина и Быховца, пытаясь свалить в вино. Они мешали друг другу. Сидор выхватил кинжал, Иван принялся колотить нападавших лопаткой. Ивкин вскинул автомат, но дал очередь вверх. Раздались крики у входа.
— Жить не захотели. Переколю, как свиней. – Шептал Панькин, нанося удары. Прибежали бойцы соседнего взвода. Австрийцы, зажимая раны, пытались что-то объяснять, периодически поднимая руки. Пожилой боец, плеснул вином из каски в лицо Сидору.
— Успокойся. Выпей водки, — предложил свою флягу. – Пойдём, наши отыскали склад колбас и окороков.
— Не прощаю тех, кто на стороне фашизма…
— Сидор, ты что, как Антонов кобель с цепи сорвался? Пацаны. Их насильно мобилизовали. Они хотели сдаться, а этот их пугал, что родителей могут расстрелять, - говорил Иван Быховец. – Не все же бомбили наши города, жгли наших девушек.
Пленных увели. Ивкин и другие солдаты четвёртой роты оказались в холодном зале.
— Не ешь! – кричал Титичкин. – Отравлено.
Его не слушали. Ели и пили, как сумасшедшие. Входили и выходили солдаты. Набивали вещевые мешки колбасами и окороками, тащили заграничные продукты, чтобы угостить раненого друга, подсунуть любимому командиру ароматный кусок буженины. Ивкин и Панькин перепробовали толстые и тонкие колбасы, принялись резать розовый окорок. Иван грыз сухую тонкую колбасу и мечтательно говорил:
— Мама такой вкусный хлеб пекла, когда мука была. Хоть бы корочку.
Кто-то принёс мешок сухарей, но они оказались сладкими. Фарфоровые бутылки колотили об углы металлического стола.
— Старое вино. Прокисшее. Погляди какая дата нарисована. - заплетающимся языком выговаривал высокий боец с перевязанной головой. — А вот это посвежее будет
—Чем старее, тем лучше, — сказал Иван, — где-то читал.
— Не ешьте без хлеба! – кричал командир роты. – Выходи строиться! – завопил Титичкин, добавив трехэтажный мат. – Задрищитесь!
Набивали карманы, вещмешки нежной корейкой, запашистой ветчиной с мраморными прожилками и выбегали на улицу, сталкиваясь с теми, кто ещё не попробовал столетних вин, не вкусил совершенного чуда мясного искусства венских колбасников.
Не отравились. Объелись. У большинства открылся острый понос, и даже рвота. Пятерых отвели в санбат, поместили в тенистых садах – не хватало коек. Промывали желудки.
— Враг действует не только пулями, — разорялся Титичкин, ему вторили Левинсон и комсорг батальона.
— А если атака, — степенно говорил замполит. – Что будем делать?
Накаркал Левинсон. Пьяные егеря, поддерживаемые двумя самоходками, пошли редкими цепями. Отбивались со спущенными бриджами.
— Ивкин, прикрой зад. Слепит. Не могу прицелиться, - усмехался Панькин.
— Галямов, ты чего мортиру выставил? Патроны кончились?
— Саня, а ты говорил, что татары свинину не едят?
— Не разобрал, — зло отвечал высокий парень с ручным пулемётом и перевязанной головой. – Показалось, что говядина, а всеравно вспучило.
— Посмотрите на Уразбаева. Вроде мусульманин, а егерей пугает, как и все.
— Ванька Быховец, ты, что австрияков не стращаешь голым задом? Скидывай шаровары за компанию. Будем загорать вместе, — смеялся Ивкин.
— Мой дед говорил, что он ел бы сало с салом и спал бы на соломе. Пока вы с колбасами воевали, пришлось комбата искать.
— Симулянт, Ваня, боялся отравиться? Дайте ему ветчины пожирней. Петя, всю сжевал? Прожорливый боец. Полпуда ухомячил…
— Дайте Ване кусок окорока, пусть кидает, как гранату.
В расположение батальона приполз комсорг Тимошин с патронами.
— Что за газовая атака? Без противогаза не подобраться к вам. Егеря драпанули. Нанюхались. Бедняги. Русских дух бродит по Европе.
— Патроны экономим, — сказал Галямов. — Новый вид вооружения.
— Весь город загадили. Придётся убирать за собой. Союзники раззвонят в газетах, что Вена утонула в русском дерьме. Ивкин, ты чего тут расселся за яблонькой? Удобряешь, а тебе надо домой. – Говорил комбат весело и устало. — Приказ подписан. Быховец, Панькин, Ивкин – направляетесь в танковое училище. Из отпуска, Ивкин, поедешь в Казань. Офицерами будете. На построении всё узнаете. На тёщу будете бурчать после победы, Панькин.
9
— Петя, Петя, — раздался голос. «Настя, - прошептал сержант, — я здесь.
— Он здесь! – кричала Настя. – Сюда. Верёвку давайте.
— Сибулонца нашли! – вопили ребятишки, словно это они вытащили из колодца красноармейца-отпускника.
— Я ж говорила, — плакала Настя Спиридонова, гладила Петра по шинели, трогая за плечи. Он был там. На далёкой и опасной войне. И шинель была с ним. Это мальчишеское тело могло сто раз в сутки прошить осколком снаряда или случайной пулей. Тогда бы они не встретились. Как не встретятся уже никогда со своими отцами, братьями, мужьями и дядьками многие сельчане. Но она знала, что встретятся, потому что в клубочке был лист из тетради, а на нём слова молитвы.
— У него медаль за отважность! – кричали мальчишки, входя в улицу.
— Наш Петя отважный! Он войну победил.
— И мой папа победил
— И мой победил.
— Брат вчера за соком ходил в околок. Вечером увидела, как Толик с ребятишками в лапту играют каким-то мячом серым. Присмотрелась утром. Взяла в руки. Вроде как моя пряжа. Стала перематывать. Чувствую внутри бумажка. Откуда, говорю, взялся. Отвечают, что нашли у старого колодца, а потом что-то забабахало, вот и убежали. Подумала, что не мог ты его оставить дома. И меньше он стал. Клубок мой. Поняла, что нужно бежать туда, к старому заводу, — говорила Настя, заглядывая в грязное лицо отпускника.
— Вот и встретились, — сказал Ивкин.
— Няня Настя, он бы вылез. У него там ступеньки из кирпича были. Я заглядывал в колодец. Я видел. Ты не плачь.— Говорил Толя сестре.
— Война, дядя Сибулонец, завтра кончится или через неделю? - тормошили Ивкина мальчишки.
— Скоро, скоро кончится. Объявят и узнаем, - радостно говорил Пётр.
***
Вечером за столом у Ивкиных места хватило не всем. Пришли родственники и соседи. Была квашеная капуста, томлёная в молоке кортошка и сморщенные огурцы. Даже ломтики довоенного ржавого сала, принесённого матерью Сидора Панькина разместились у квадратной бутылки самогона, который, чтобы «надольше хватило» развели тыквенным чаем. Выпили за победу, помянули. По самой малой крошке каждая женщина попробовала нарезанные американские сосиски. Покачали головами неодобрительно, дескать, с такого блюда шибко не навоюешь. Петра тормошили, спрашивая: «Не видел ли брата, не попадался ли мой?» Подросшие парни старались узнать, какой режим на войне, в какое время спать ложатся, как отмечают праздники, чем кормят и какое оружие самое лучшее?
По жёлтым половицам важно ступала двухлетняя девчушка - веснущатая и курносая. Копия – Сидор в детстве. Радостно говорила Панькина, что внучка больше походит на деда, а не на отца.
— Я им устрою приюты. Рукосуи поганые. При живых родителях, — горячилась Таисья Панькина. И мы не чужие, правда, доча. Проходи. Не стой у порога. — Смущалась Нина Кадкина, смотрела на Петра, словно хотела что-то спросить у отпускника, блестевшего медалью.
— Сидор подарки передавал тебе и вам, тётя Тая. Фомкин чемодан увёз.
— Как так? Почему? Где он его взял? – загомонили женщины. Два фронтовика полезли из-за стола. У пожилого Семибратого не было кисти руки, а у Кошкина скрипели подмышками костыли. Они приехали недавно в село и держались вместе, готовя семена к посевной, ремонтируя сбрую.
Ивкин рассказал, как его нашел Иван Иванович, как привёз лепёшку, умолял написать записку…
— Чемодан забрал, а тебя в колодце бросил?
— Айда, к этому змею одноглазому. Спросим, почему издевался над сержантом?
— Он те, Аня, в девках проходу не давал, вражина.
— Своего мужика бросай, а к нему перебирайся. Погибли его парни, но это, же не значит, что так по свински делать.
— Пошли, бабы, к председателю. Пусть ответит за своё поганство.
Женщины полезли из-за стола. Особо отчаянные брали ухваты, но Анна остановила, отняла у двери «оружие». Качая внучку на ноге, Панькина говорила Петру:
— Сало хотя и старовато, но брюхо не распорет. В колодце человека держал, как кавказского пленника какого… Фашистюга одноглазая.
— Кобель ещё тот…
В сенях начался шум и крик. Какая-то возня. Пётр хотел выйти, но его остановила Панькина.
— Сиди, сынок, расскажи, как там мой Сидор. Не обещался на побывку? Убили батю нашего в Крыму. В Севастополе.
В комнату втолкали женщины Фомкина. Лицо у него было исцарапано, глаз заплывал, разбитая губа сочилась кровью. Почему-то стало Петру его жалко. Почему? По его вине он мёрз ночами в колодце, изодрал пальцы, выковыривая куски кирпича. Зло прошло. А если он говорил правду? Не мог придумать такое? Зачем тогда бросил умирать?
Женщины били председателя по спине, а он вдруг упал на колени.
— Простите меня. Аня, прости за всё. Петя, прости меня. Не знаю, что нашло. – Стучал лбом Фомкин в выскобленные половицы и плакал. Заплакали и женщины. Испуганно тараща глазёнки, начала всхлипывать девочка. Нина взяла её на руки.
— Уходи, — сказала хозяйка тихо. Фомкин встал с колен и медленно вышел в сени, забыв шапку. Остался запах дёгтя и два чемодана. Пётр развязал верёвочный узел. Женщины внимательно следили за руками. Анна выскочила на улицу. По шуму и крикам было понятно – Фомкин получает «наградные» от солдат.
— Всё цело? – спросила Панькина.
— Всё, - удивлялся Ивкин. – Это вам от Сидора. Это… Настя, тебе. – Во втором чемодане были хромовые самошитые сапоги, бутылка казённой водки, кольца сухой колбасы и много солёного свиного сала.
— Отнеси, сынок. Нам подачек не надо, — сказала вошедшая Анна.
— Ладно, Аннушка. Пусть поправляет здоровье Петро. Насиделся хлопец в темнице, — усмехнулась Панькина.
Иголки и нитки распределяли по жребию – всей родне. Мыла в цветных обёртках досталось по печатке.
— Нина, станешь ребёнка купать, а когда и сама в баню сходишь. Будешь, как эта, — сказала Панькина, указывая на гологрудую девицу, изображённую на обёртке. Возьми мою печатку. Детей у нас много…
— Ну, что вы, мама, — засмущалась Кадкина. – Вы и так мне помогаете. Сидор ткань прислал на рубашки и духи запашистые.
Таким богатым ещё никто не приезжал с войны в Песчаный.
Первым прибыл Фадин с орденом на шинелке и без ноги. У Воробьева — зятя Михаила отсекло руку. Михей Шебуров на вид был весь целый, но заговаривался и терял память. Война щедро одаривала своими «подарками».
— А что ещё, - вопрошали подруги Нины. – Покажи, какая ткань…
Девушки и женщины благодарили Ивкина, обнимали, целовали, плакали. Настя стояла у печи с яркоцветным полушалком на плечах и внимательно следила за товарками.
— Ну, хватит, — вдруг сказала она, видя, как девчата по второму кругу целуют её жениха
— Пожалела. Не всё тебе одной. – Ухмыльнулась Любанька Ветрова. – Хоть вспомнить, как губы пахнут...
— Не жадничай. Делиться надо. А то ведь я такая. Отбить могу. Ты, небось, и дала ему только клубок нитошный. – сверкая цыганистыми глазами, говорила Ольга Петрушко.
— Хватит, девки, целовать парня, ему ещё отдохнуть надо, - сказала Ивкина, — За стол пора. Войне край пришёл, а вы бабы за своё – слёзы пускаете. Опять гимнастёрку стирать. Ведь мокрая. Хоть выжимай. Переодевайся, Петя.
— Обслюнявили паренька. – Сказала Панькина. – Курите, мужики, тут, не выходите. Вот тебе рубашка, а я состирну.
— Будто у него и матери нет. Постирать некому? – встала Анна.
— Посиди с сыном. Закусывайте, бабоньки, капуста жирная. Масло на дне. Помешайте.
— Не режь кума, сало. Оставь себе.
— Ребятишкам отнесёте. Вкус забыли огольцы. На картошке зиму жили.
— Мои уже два суслика принесли вчера. Не пропадём, девки?
Анна по небольшому куску поделила приношение Фомкина. Женщины отказывались, но по лицам было видно, что довольны действиями Ивкиной. Расходились заполночь. Даже пели и плясать наладились под патефон, но скоро, вытирая слёзы, разошлись, припоминая мужей, братьев и детей, которые ещё воюют или уже отвоевались, оставшись в чужой земле.
Колхозная полуторка не хотела заводиться. Её толкали до поскотины. Настя стояла в окружении девочек Ивкиных. Анна некоторое время бежала за машиной, вытирая глаза. Полуторка кашляла, плюясь сизым дымом. Пётр стоял в кузове и слабо махал рукой. Солнцеглазое небо опрокинулось над засёлком Песчаным голубой миской. Жаворонки обливали алтайскую степь маршем жизни. Вдруг с криком ринулась за автомашиной Настя Спиридонова. Ей преградил дорогу Фомкин. И, узнав в чём дело, запрыгнул в ходок, помог девушке забраться на сиденье. Размахивая концами вожжей, председатель гнал выбракованного мерина и кричал, чтобы остановить отъехавшую полуторку. Его услышали. Автомобиль встал. Упал мерин. Настя бежала и протягивала что-то серое и круглое.
— Клубочек, Петя, забыла отдать… — задыхалась девушка. Ивкин перевесился через борт и поцеловал, точнее сказать, коснулся губами миленького носика.
На посевной в бригадах варили конину. Фомкина, как вредителя, запалившего мерина, послали восстанавливать разрушенное войной хозяйство. Через месяц после отъезда отпускника радио со столба хрипло, но счастливо объявило о победе.
Панькин получил ранение в живот, но ему повезло. В госпиталь приехал хирург по полостным ранениям. Доктор готовил докторскую. Друзья научили Сидора, чтобы он говорил, будто бы ранили два часа назад, а не сутки. Даже после четырёх часов раненых в живот не оперируют. Перитонит. Возни много, а результатов положительных ничтожный процент. Вместе с другими бойцами светило его оперировал тут же, а потом увёз всех в Москву на излечение. Он вернётся домой через три года. В танковое училище не пошлют. Его не комиссуют. Будет служить.
Пётр Ивкин не станет офицером. Подвели нервы и открылись болезни. Ночи в колодце тоже дали о себе знать. До пенсии он пастушил на ферме. Много пил. Женился, но не на той, что его ждала. В сентябре 1945 Настю нашли повесившейся в берёзовом колке, недалеко от засыпанного колодца. Какая жизненая невзгода заставила её это сделать? Следствие зашло в тупик.
Недавно Ивкина вызвали в Егоровку. На митинге в райцентре девятого мая военком вручил орден Славы третьей степени. Спустя сорок лет награда нашла награждённого.
Сидор Панькин работал конюхом на кумысной ферме. У него родились двое детей, а старшая девочка отравилась беленой в пятилетнем возрасте.
2оо4 год
Историю о том, как нашли в глубоком колодце тело солдата-отпускника рассказал Владимир Сенокопенко.
Your rating: Нет